чак паланик. "дневник"

14 июля

Fri, 27 Jan 2006 13:16:56 GMT

Энджел держит в руках лист акварельной бумаги, сжимая уголки кончиками пальцев. Он смотрит на рисунок, смотрит на Мисти и говорит:
- Ты нарисовала кресло?
Мисти пожимает плечами и отвечает:
- Я уже много лет не рисовала. Это первое, что пришло мне в голову.
Энджел поворачивается к ней спиной, держа рисунок так, чтобы свет падал с разных сторон. Все еще глядя на него, он говорит:
- Хорошо. Очень хорошо. Где ты нашла кресло?
- Я придумала его, - говорит Мисти и рассказывает, как она застряла на мысе Вэйтанси на целый день с коробкой красок и двумя бутылками вина.
Энджел рассматривает рисунок, держа его так близко, что глаза почти скашиваются к носу, и говорит:
- Похоже на "Хершел Бёрк".
Энджел смотрит на нее и говорит:
- Ты провела весь день на лугу и придумала кресло "под Возрождение" от "Хершел Бёрк"?
Этим утром позвонила женщина из Лонг-Бич сказать, что она собирается перекрасить кладовку для белья, поэтому им с Энджелом лучше поторопиться и приехать, если они хотят увидеть писанину Питера.
Прямо сейчас Мисти и Энджел как раз сидят в этой "пропавшей" кладовке. Мисти срисовывает фрагменты каракулей Питера. Энджел по идее должен фотографировать стены. В тот момент, когда Мисти открыла свою папку, Энджел увидел маленькую акварель и попросил посмотреть поближе. Свет падает через окошко с матовым стеклом, Энджел держит рисунок к свету.
Поперек оконного стекла написано: "...ступите на наш остров, и вы умрете..."
Энджел говорит:
- Это точно кресло от "Хершел Бёрк", я клянусь. Филадельфия, 1879 год. Такое же стоит в загородном доме Вандербильтов в Билтморе.
Должно быть, оно было на странице 101 в книге по истории искусств, или на странице 236 в "Исследовании декоративного искусства", или в каком-то другом бесполезном уроке в художественной школе, и с тех пор засело в памяти. Может, она видела его по телевизору, какой-нибудь репортаж об интерьерах знаменитых домов на общественном телевидении. Кто знает, откуда к нам приходит идея. Вдохновение. Почему мы придумываем то, что придумываем.
Мисти говорит:
- Хорошо я хоть что-то нарисовала. Мне стало плохо. Пищевое отравление.
Энджел смотрит на рисунок, переворачивает его. Сморщивающая мышца между его бровей сокращается, образуя три глубоких морщины. Его глабеллярные борозды. Треугольная мышца подтягивает его губы, так что марионеточные морщины возникают по обеим сторонам его рта.
Срисовывая каракули со стен, Мисти не говорит Энджелу о боли в желудке. Весь тот паршивый день она пыталась зарисовать скалу или дерево, но потом в отвращении комкала бумагу. Она хотела изобразить деревню в отдалении - колокольню церкви и башню с часами на крыше библиотеки, но смяла рисунок. Она скомкала дрянной портрет Питера, который пыталась нарисовать по памяти. Скомкала портрет Тэбби. Потом - изображение единорога. Она выпила стакан вина и стала смотреть, что бы еще испортить своей бездарностью. Потом съела еще один сэндвич с куриным салатом, с этим странным привкусом кинзы.
Одна мысль о том, что можно было бы войти в лес и нарисовать покосившуюся статую, заставляла волоски на ее шее вставать дыбом. Заросшие травой солнечные часы. Запертый грот. Господи...
Здесь, на лугу, залитом солнцем, было тепло. В траве копошились жуки. Где-то по ту сторону леса шипели и разбивались о берег океанские волны.
Мисти достаточно было посмотреть на темную опушку, чтобы представить, как высокая бронзовая фигура с покрытыми пятнами руками выходит из кустов и смотрит на нее выколотыми слепыми глазами. Как будто он только что убил мраморную Диану и разрубил ее тело на куски. Мисти почти видела, как он крадется, подглядывая за ней из-за деревьев.
Еще одно правило "Игры в Глотки от Мисти Вилмот". Когда тебе кажется, что обнаженная бронзовая статуя собирается заключить тебя в свои металлические объятия и сжать до смерти, целуя металлическими губами, пока ты ломаешь ногти и разбиваешь в кровь кулаки о его покрытую мхом грудь, - что ж, это значит, пора сделать еще один глоток.
Когда ты обнаруживаешь себя полураздетой, сидящей над небольшой ямкой, вырытой за кустом, а затем подтираешь задницу льняной салфеткой из отеля - сделай еще один глоток.
Начались боли в желудке, и Мисти покрылась потом. Каждый удар сердца отдавался в голове острой болью. Внутренности скрутило так, что она не успела достаточно быстро снять трусы. Экскременты забрызгали ее ноги и обувь. Мисти чуть не задохнулась от вони и подалась вперед, опершись ладонями о теплую траву, о маленькие цветки. Черные мухи слетелись на запах и ползали вверх-вниз по ее ногам. Ее подбородок уткнулся в грудь, и пригоршня розовой рвоты выплеснулась на землю.
Когда ты приходишь в себя полчаса спустя, дерьмо все еще течет по твоим ногам, а вокруг вьется рой мух - сделай еще глоток.
Энджелу она об этом не рассказывает.
Она все еще перерисовывает надписи в "пропавшей" кладовке, а он фотографирует. Он спрашивает:
- А что ты можешь рассказать об отце Питера?
Отец Питера, Хэрроу. Мисти очень любила его. Она говорит:
- Он умер. А что?
Энджел делает еще один снимок и перематывает пленку в камере. Он кивает в сторону надписи на стене и говорит:
- То, как человек пишет "i", значит очень много. Первый штрих говорит о степени привязанности к матери. Второй, направленный вниз, раскрывает отношение к отцу.
Отец Питера, Хэрроу Вилмот, все называли его Гарри. Мисти видела его лишь один раз перед тем, как они с Питером поженились. До того, как она забеременела. Гарри взял ее на долгую прогулку по острову Вэйтанси, они шли, а он показывал на отслаивающуюся краску и просевшие деревянные крыши больших домов. Ключом зажигания он выковыривал известковый раствор из стыков между гранитными блоками церковных стен. Он показал ей, как потрескались и покрылись буграми тротуары на Торговой улице. Первые этажи домов зарастали плесенью. Закрытый отель казался черным внутри - большая его часть выгорела во время пожара. Снаружи взгляд падал на ржавые железные листы, перекрывающие окна. Погнутые ставни. Просевшие водосточные желоба. Хэрроу Вилмот повторял:
- От бедности до бедности за три поколения.
Он говорил:
- Как бы хорошо мы их не вкладывали, на дольше денег никогда не хватает.
Отец Питера умер, когда Мисти вернулась в колледж.
Энджел спрашивает:
- Ты можешь достать мне образец его почерка?
Мисти, продолжая перерисовывать каракули, говорит:
- Я не знаю.
Так, на заметку - если ты оказываешься голым посреди леса, измазанным дерьмом и розовой рвотой, это еще не делает тебя настоящим художником.
И галлюцинации тоже не помогут. Там, на мысе Вэйтанси, с больным желудком и потом, бегущим по лицу, Мисти начала видеть странные вещи. Она пыталась хоть как-то вытереться салфетками. Она полоскала рот вином. Отгоняла облако мух. Рвота все еще разъедала ее носоглотку. Глупо, было бы глупо говорить об этом Энджелу, но тени на краю леса в этот момент задвигались.
Бронзовое лицо, оно было там, среди деревьев. Фигура сделала шаг вперед и ее нога своим огромным весом впечаталась в землю на краю луга.
Если вы учились в художественной школе, вы наверняка знаете, что такое настоящие галлюцинации. Знаете, что такое флэшбек. Вы попробовали множество разных веществ, которые могут накапливаться в жировых тканях, готовые впрыснуть в вашу кровь кошмарные видения посреди бела дня.
Фигура сделала еще один шаг, и ее нога погрузилась в почву. На солнце было видно, что его руки местами зеленые, а местами - блекло-коричневые. Макушка и плечи покрыты белыми птичьими экскрементами. Мышцы бронзовых ног поочередно напрягались и расслаблялись, и он шел вперед. Бронзовый лист между бедрами двигался с каждым шагом.
Теперь, глядя на акварель, лежащую на сумке для камеры Энджела, вспоминать об этом более чем неловко. Аполлон, бог любви. Мисти, больная и пьяная. Обнаженная душа недотраханной художницы средних лет.
Статуя сделала еще один шаг к ней. Глупая галлюцинация. Отравление. Он голый, Мисти голая. Оба грязные, на лугу, окруженные деревьями. Чтобы очистить голову, чтобы заставить видение исчезнуть, Мисти начала рисовать. Чтобы сконцентрироваться. Это было как рисовать пустоту - Мисти закрыла глаза, взяла в руку карандаш и почувствовала как он начал царапать бумагу, вырисовывая прямые линии, как ее большой палец начал водить по бумаге, чтобы растушевать контур.
Автоматическое рисование.
Когда карандаш остановился, Мисти закончила. Статуя ушла. Желудок болел уже не так сильно. Дерьмо подсохло, так что она смогла просто смахнуть большую часть и закопать салфетки, испорченное белье и скомканные наброски. Тэбби и Грейс вернулись. На распродаже они нашли что искали - недостающую чашку или соусник или что там им было нужно. Вино к тому времени закончилось. Мисти оделась и пахла уже получше.
Тэбби сказала:
- Смотри, это мне на день рождения, - и протянула руку, чтобы показать на одном из пальцев сверкающее кольцо. Квадратный зеленый камень, ограненный так, чтобы переливаться на свету.
- Это хризолит, - сказала Тэбби и подняла руку с кольцом над головой, чтобы поймать лучи заходящего солнца.
Мисти заснула в машине, задумавшись, откуда взялись деньги на подарок, пока Грейс везла их обратно в деревню по Разделительной авеню.
Лишь какое-то время спустя Мисти посмотрела в альбом для набросков. Она удивилась, как удивился бы любой на ее месте. Приехав домой, она лишь добавила к рисунку немного цвета, акварели. Удивительно, какие картины может породить подсознание. Что-то проросло сквозь нее, какой-то рисунок, оставшийся в памяти со времен занятий по истории искусств.
Предсказуемые видения бедняжки Мисти Клейнман.
Энджел что-то сказал.
Мисти переспросила:
- Что, прости?
И он говорит:
- Сколько ты хочешь за рисунок?
Он имеет в виду деньги, цену. Мисти отвечает:
- Пятьдесят? Пятьдесят долларов?
Это кресло, которое Мисти нарисовала с закрытыми глазами, голая и перепуганная, пьяная и с жуткой болью в желудке, станет первым произведением искусства, которое она когда-либо продала. Это лучшее, что Мисти когда-либо нарисовала.
Энджел открывает бумажник и достает две двадцатки и десятку. Он говорит:
- Так что еще ты можешь мне рассказать об отце Питера?
Так, на заметку, выходя с луга, она увидела две глубоких дыры в земле рядом с тропинкой. Они были на расстоянии пары футов друг от друга, слишком большие, чтобы быть отпечатками ног, слишком далеко друг от друга для человеческих следов. Мисти не рассказывает об этом Энджелу. Он подумает, что она сошла с ума. Сошла с ума, как ее муж.
Как ты, Питер, солнышко.
Сейчас ее пищевое отравление напоминает о себе лишь пульсирующей головной болью.
Энджел подносит рисунок к носу и втягивает воздух. Он трет нос и нюхает снова, потом кладет рисунок в боковой карман сумки. Он ловит ее взгляд и говорит:
- О, не обращай внимания. Мне на секунду показалось, что пахнет дерьмом.

13 июля. Полнолуние

Thu, 27 Oct 2005 14:47:22 GMT

Тэбби и Мисти идут через лес, покрывающий треугольник мыса Вэйтанси. Лес ольховый, поколения деревьев росли здесь, умирали, падали, потом среди мертвых стволов вырастали новые. Животные, должно быть олени, протоптали тропинку, которая петляет между ветвящимися деревьями и протискивается между камней, больших, как дома, и покрытых густым мхом. Наверху листья ольхи сливаются в колышашийся ярко-зеленый свод.
Тут и там, сквозь кроны пробиваются столбы солнечного света, большие, как хрустальные канделябры. Лес - просто более хаотичный вариант холла в гостинице "Вэйтанси".
На Тэбби одна старинная сережка - золото тонкой работы, изморось красных стекляшек, а в центре - красное эмалевое сердечко. Тэбби прицепила его к своей розовой кофте, как брошь, но на самом деле это сережка, та самая, которую друг Питера, блондин, вырвал из уха. Вилл Таппер с парома.
Твой друг.
Тэбби хранит бижутерию в коробке из-под обуви под кроватью, и надевает в особые дни. Ярко-зеленый свод над их головами отражается в крошеных стеклянных рубинах. Стекляшки, местами покрытые грязью, отражают и розовую кофту Тэбби.
Твои жена и дочь, они перешагивают через гнилой ствол, кишаший муравьями, обходя папоротники, листья которых, проведя по талии Мисти, хлещут Тэбби по лицу. Они молчат, смотря по сторонам, ожидая услышать пение птиц, но вокруг - тишина. Никаких птиц. Никаких маленьких лягушек. Никаких звуков, кроме шума океана, они слышат, как волны где-то шипят и разбиваются о берег.
Они протискиваются через чащу каких-то зеленых стеблей, с мягкими желтыми листьями, подгнивающими у самой земли. Надо смотреть под ноги, следя за каждым шагом - земля скользкая, под ногами хлюпает вода. Сколько она шла так, не отводя взгляда от земли, придерживая ветки, чтобы они не хлестали Тэбби, Мисти не знает, но когда она снова смотрит перед собой, впереди она видит стоящего человека.
Так, на заметку - ее мышцы levator labii, мышцы агрессии, мышцы, которые напрягаются, когда решаешь - драться или бежать, они сокращаются, как будто она собирается зарычать, губы вытягиваются прямоугольником, обнажая зубы.
Руками она хватает Тэбби за рубашку. Тэбби все еще идет вперед, глядя под ноги, и Мисти одергивает ее назад.
Тэбби оступается и, увлекая Мисти за собой, падает на землю, успев лишь сказать:
- Мама...
Тэбби лежит, прижатая к мокрой земле, к листьям и мху, по которым ползают жуки, Мисти склонилась над ней, сверху их прикрывают листья папоротника.
Человек стоит спиной к ним шагах в десяти. Он не оборачивается. Сквозь папоротники видно, что он ростом за два метра, темноволосый и мускулистый, в волосах у него листья, а ноги испачканы в грязи.
Он не оборачивается, но и не идет дальше. Должно быть он почувствовал их присутствие и теперь замер, прислушиваясь.
Так, на заметку - человек обнажен. Его голый зад прямо там, пред ними.
Тэбби говорит:
- Мам, пусти. Тут жуки.
Но Мисти шикает на нее.
Человек стоит не шелохнувшись, держа одну руку у пояса, словно пытаясь почувствовать движение воздуха. Птицы молчат.
Мисти согнулась, опираясь руками о влажную землю, готовая схватить Тэбби и бежать прочь.
Тут Тэбби выворачивается, и Мисти говорит:
- Нет!
Ее рука, пытаясь задержать дочь, хватает лишь воздух за спиной Тэбби.
Через секунду, может быть, две, Тэбби подбегает к человеку и берет его за руку.
За эти две секунды Мисти понимает, что она паршивая мать.
Питер, ты женился на трусихе. Мисти все еще стоит там, согнувшись. Она отклоняется назад чтобы, если что, бежать прочь. Чему вас не учат в художественной школе, так это рукопашному бою.
Тэбби оборачивается, улыбаясь, и говорит:
- Мам, ну чего ты тормозишь.
Она обвивает обеими руками руку человека и подтягивается. Она говорит:
- Это просто Аполлон, вот и все.
Рядом с человеком, почти спрятанное под палой листвой, лежит мертвое тело. Бледная грудь, покрытая сеткой голубоватых вен. Оторванная белая рука.
Мисти все еще стоит там, согнувшись.
Тэбби наконец отцепилась от руки человека и идет туда, куда смотрит Мисти. Она смахивает листья с мертвого белого лица и говорит:
- Это Диана.
Она смотрит на Мисти, которая все еще прячется в листьях папоротника и закатывает глаза.
- Мам, ну это же статуи.
Статуи.
Тэбби подходит к Мисти, чтобы взять ее за руку. Она поднимает Мисти на ноги и говорит:
- Ты же знаешь? Статуи. Ты же художник.
Тэбби тянет ее за собой. Стоящий человек сделан из темной бронзы, окислившейся и покрытой лишайником. Ноги обнаженной фигуры прикручены к пьедесталу, скрытому в кустах рядом с тропинкой. Зрачки утоплены внутрь, как у римских статуй. Обнаженные руки и ноги абсолютно пропорциональны торсу. Золотая середина композиции. Все правила искусства и пропорции соблюдены.
Греческая формула, объясняющая, почему мы любим то, что любим. Еще немного этой художественной комы.
Женщина на земле - расколотый на куски мрамор. Тэбби смахивает листья и траву со стройных белых бедер, целомудренные складки мрамора в паху прикрыты мраморным листом. Гладкие пальцы и руки, локти без единой морщины или складки. На голове - мраморные белые кудри.
Тэбби указывает рукой на пустой пьедестал, стоящий по другую сторону тропинки от бронзового Аполлона и говорит:
- Диана упала оттуда задолго до того, как я с ней повстречалась.
Бронзовые ноги Аполлона на ощупь холодные, на них четко отлито каждое сухожилие, каждый мускул. Ведя рукой вверх по холодному металлу ноги, Мисти спрашивает:
- Ты бывала здесь раньше?
- У Аполлона нет члена, - говорит Тэбби. - Я уже посмотрела.
Мисти отдергивает руку от листа, прикрывающего бронзовый пах статуи. Она спрашивает:
- Кто привел тебя сюда?
- Бабушка, - отвечает Тэбби. - Бабушка постоянно водит меня сюда.
Тэбби наклоняется, чтобы потереться щекой о гладкую мраморную щеку Дианы.
Бронзовая статуя, Аполлон, должно быть копия девятнадцатого века. Или конца восемнадцатого. Он не может быть настоящим, настоящей греческой или римской скульптурой. Тогда он был бы в музее.
- Почему они здесь? - спрашивает Мисти. - Твоя бабушка говорила тебе?
Тэбби пожимает плечами. Протянув руку в сторону Мисти, она говорит:
- Там еще есть. Пошли, я покажу тебе.
Там еще есть.
Тэбби ведет ее через лес, растущий на мысу, и они находят солнечные часы, валяющиеся в сорняках, покрытые толстым слоем зеленого окисла. Они находят фонтан, огромный, как бассейн, наполненный поломанными ветками и желудями.
Они проходят мимо грота, вырытого в склоне холма, у темного отверстия входа, перекрытого скрепленными цепью железными воротами, стоят замшелые колонны. Камни сложены в арку, обрамляющую вход. Похоже на маленькое здание банка, фасад заплесневевшего и вросшего в землю здания Капитолия. Фасад грота покрыт барельефами ангелов, они держат в руках гирлянды из яблок, груш и винограда. Каменные цветочные венки. Все это покрыто грязью, камни потрескались, между ними протискиваются корни деревьев.
Там же растут цветы, которым вроде бы неоткуда здесь взяться. Вьющаяся роза душит дуб, забравшись метров на пятнадцать, чтобы расцвести над его кроной. Иссохшие желтые листья тюльпанов увяли на летней жаре. Высокая стена веток и листьев оказывается огромным кустом сирени.
Но тюльпаны и сирень здесь не растут.
Их не должно тут быть.
На лугу в самом центре мыса они обнаруживают Грейс Вилмот, сидящую на расстеленном поверх травы одеяле. Вокруг нее цветут розовые и синие васильки и маленькие белые маргаритки. Плетеная корзина для пикника открыта, над ней жужжат мухи.
Грейс, стоя на коленях, протягивает Мисти бокал красного вина и говорит:
- Мисти, ты вернулась. Вот, возьми.
Мисти берет вино и отпивает немного.
- Тэбби показала мне статуи, - говорит Мисти. - А что здесь было раньше?
Грейс встает на ноги и говорит:
- Тэбби, собирай свои вещи. Нам пора идти.
Тэбби поднимает с одеяла свою рубашку.
И Мисти говорит:
- Но мы ведь только пришли.
Грейс протягивает ей тарелку с сэндвичем и говорит:
- А ты останься и поешь. У тебя будет целый день на то, чтобы заниматься своим искусством.
Сэндвич на тарелке - с салатом из курицы, он теплый, потому что корзина лежала на солнце. На сэндвич сели мухи, но пахнет он нормально, так что Мисти откусывает немного.
Грейс кивает в сторону Тэбби и говорит:
- Это была ее идея.
Мисти жует и глотает. Она говорит:
- Идея чудесная, но я ничего с собой не взяла.
Тэбби идет к корзине для пикника и говорит:
- Бабушка об этом подумала. Мы все взяли, чтобы сделать тебе сюрприз.
Мисти отпивает немного вина.
Каждый раз, когда какой-нибудь благонамеренный человек заставляет тебя демонстрировать отсутствие таланта и тыкает носом в тот факт, что единственная мечта, что была у тебя, так и не сбылась - сделай глоток. Это такая специальная Игра в Глотки от Мисти Вилмот.
- А у нас с Тэбби есть дело, - говорит Грейс.
И Тэбби объясняет:
- Мы собираемся на распродажу фарфора.
У куриного салата странный вкус. Мисти жует, глотает и говорит:
- Сэндвич какой-то странный.
- Это из-за кинзы, - говорит Грейс. - А нам с Тэбби нужно найти шестнадцатидюймовое блюдо из сервиза "Фонтан серебряной пшеницы" от фирмы "Ленокс". Прикрыв глаза, она качает головой и говорит:
- И почему никому не бывают нужны недостающие предметы сервиза, пока его не снимают с производства?
Тэбби говорит:
- Бабушка пообещала купить мне подарок на день рождения. Любой, какой захочу.
Итак, Мисти застрянет здесь на мысе Вэйтанси с двумя бутылками красного вина и сэндвичами с куриным салатом. С кучей масляных и акварельных красок, кистей и бумаги, к которым последний раз притрагивалась, когда ее дочь была еще в пеленках. Акриловые краски и масло, наверно, уже затвердели. Акварель тоже высохла и растрескалась. Кисти не гнутся. Все пришло в негодность.
Включая Мисти.
Грейс Вилмот протягивает руку и говорит:
- Тэбби, пойдем. Оставим маму наслаждаться свободным днем.
Тэбби берет бабушку за руку, и обе они идут прочь через луг к грунтовке, на которой они оставили машину.
Солнце припекает. Луг расположен достаточно высоко, так что можно посмотреть вниз и увидеть, как волны шипят и разбиваются о прибрежные скалы. Дальше вдоль берега видна деревня. Гостиница "Вэйтанси" - как белое пятно, но можно почти рассмотреть маленькие окна спален под крышей. Отсюда остров выглядит мирным и нетронутым, как будто он не заполонен туристами. Как будто нет уродливых рекламных щитов. Он выглядит, как выглядел, должно быть, пока не появились богатые летние люди. Пока не приехала Мисти. Отсюда видно, почему люди, родившиеся на острове, никогда не уезжают. Почему Питер был так готов защищать его.
- Мам, - зовет ее Тэбби.
Она бежит назад, держа руки на груди, схватившись за розовую рубашку. Тяжело дыша и улыбаясь, она подходит к Мисти, сидящей на одеяле. Держа в руках сережку из золота тонкой работы, она говорит:
- Не двигайся.
Мисти не двигается. Как статуя.
Тэбби наклоняется, чтобы продеть сережку в ухо матери, и говорит:
- Я чуть не забыла, но бабушка напомнила мне. Она говорит, это тебе пригодится.
Ее синие джинсы на коленях испачканы грязью, на них остались зеленые пятна от травы, когда Мисти, испугавшись, повалила Тэбби на землю, когда Мисти пыталась спасти ее.
Мисти спрашивает:
- Ты хочешь взять с собой сэндвич, детка?
И Тэбби качает головой:
- Бабушка сказала мне их не есть.
Она разворачивается и бежит прочь, махая рукой над головой, пока не скрывается из виду.

12 июля

Thu, 27 Oct 2005 14:05:06 GMT

Если тебе вдруг интересно, твой приятель из художественной школы, с длинными светлыми волосами, тот, что порвал надвое мочку уха, чтобы отдать Мисти серьгу, так вот, сейчас он седой. Зовут его Вилл Таппер, он водит паром. Твой ровесник, мочка уха у него до сих пор висит двумя лоскутами. Вся в шрамах.
Возвращаясь вечером на остров паромом, Мисти стоит на палубе. Холодный ветер старит ее лицо, растягивая и высушивая кожу. Плоские мертвые клетки, stratum corneum. Она просто пьет свое пиво, завернув бутылку в бумажный пакет, когда рядом появляется большая собака. Пес тянет носом воздух и скулит. Его хвост купирован, а кадык ходит вверх и вниз под пушистой шерстью на шее, как будто пес что-то глотает.
Мисти подходит погладить его, но пес отскакивает и начинает мочиться прямо на палубу. Подходит мужчина, на руку намотан поводок, и спрашивает ее:
- Вы в порядке?
Просто бедная толстая Мисти, в своей персональной пивной коме.
Как же, в порядке. Как будто она сейчас, стоя в луже собачей мочи, расскажет незнакомому человеку всю историю ее сраной жизни, прямо на корабле, держа в одной руке пиво и захлебываясь слезами. Как будто Мисти может сказать, мол, раз уж вы спросили, то я провела день в очередной запечатанной ванной, читая бессмыслицу на стенах, в то время как Энджел Делапорте щелкал вспышкой и говорил, что ее муж-засранец на самом деле - любящий и заботливый, так как пишет "u" с вот таким завитком. Любящий и заботливый пишет о ней на стене: "...мстительное злобное проклятие смерти..."
Энджел и Мисти весь день сидели на корточках задница к заднице, водя пальцами по словам на стенах. "...мы принимаем поток ваших грязных денег..."
И Энджел спрашивал:
- Чувствуешь? Что-нибудь чувствуешь?
Домовладельцы как раз отправляли свои зубные щетки на лабораторный анализ, на болезнетворные бактерии. Чтобы подать иск.
На палубе парома, мужчина с собакой говорит:
- На вас надето что-то с мертвого человека?
На Мисти - ее куртка, ее собственная куртка и туфли, а на груди приколота одна из жутких здоровых брошей, подаренных Питером.
Подаренных ее мужем.
Тобой.
Весь день в запечатанной ванной, они читали слова на стенах. "... Не удастся украсть наш мир, чтобы заменить свой, который уже разрушили..."
И Энджел сказал:
- Почерк здесь другой. Он меняется.
Он сделал еще одну фотографию и перемотал пленку на следующий кадр
- Ты не знаешь, в каком порядке твой муж ремонтировал эти дома?
Мисти рассказала Энджелу, что хозяин не должен въезжать в дом до новолуния. По плотницкой традиции, первым в дом должно входить животное. Затем, по порядку, кукурузная мука, соль, веник, Библия и распятие. Только потом в дом могут входить хозяева и вносить мебель. Такой предрассудок.
- И что, мука должна войти в дом сама собой? - поинтересовался Энджел.
Беверли Хиллз, Верхний Ист-Сайд, Палм-Бич, в эти дни, говорит Делапорте, даже лучший район в любом городе - это просто роскошный "люкс" в аду. За воротами дома ты все равно ездишь по тем же забитым улицам. Ты и бездомные наркоманы, вы дышите одним и тем же воздухом и слышите, как полицейские вертолеты все ночь преследуют преступников. Звезды и луна стерты с неба огнями миллиона автостоянок. Все толпятся на одних тротуарах, засыпанных мусором, рассвет в их глазах красен и тускл за пеленой смога.
Энджел говорит, богатые люди не привыкли терпеть. Деньги разрешают тебе развернуться и уйти, уйти от всего, что недостаточно красиво и совершенно. Ты не можешь выносить что-либо, если оно, по меньшей мере, не прекрасно. Ты проводишь жизнь, уходя, избегая, исчезая.
Этот поход за красотой - обман. Клише. Мы запрограммированы любить цветы и рождественские огни. Любить молодых и красивых. Женщин из мексиканских сериалов, с большими сиськами и тонкой, как будто три раза перекрученной, талией. Жены-трофеи, из тех что завтракают в гостинице "Вэйтанси".
Надпись на стене гласит: "...вы, с вашими бывшими женами и пасынками, смешанными семьями и неудачными браками, вы разрушили свой мир и теперь хотите разрушить мой..."
Энджел говорит, проблема в том, что на свете все меньше мест, где можно укрыться. Поэтому Вилл Роджерс и советовал людям покупать землю - "ее, знаете ли, больше не производят".
Поэтому каждый богатый человек этим летом открыл для себя остров Вэйтанси.
Раньше это была Сан-Вэллей, в Айдахо. Потом Сидона, в Аризоне. Аспен в Колорадо. Ки-Вест во Флориде. Лайяна в Мауи. Их переполняют туристы, а местные идут в официанты. Теперь настал черед острова Вэйтанси, идеального прибежища. Для всех, кроме тех, кто уже живет здесь.
На стене написано: "...ваши быстрые машины стоят в пробках, ваша сытная еда откладывается жировыми складками, в ваших огромных домах всегда одиноко..."
И Энджел говорит:
- Посмотри, как убористо он тут пишет. Буквы лепятся одна к одной.
Он фотографирует и перематывает пленку на следующий кадр.
- Питер явно чего-то боялся.
Мистер Энджел Делапорте, он флиртует, касается ее руки. Он дает ей приложиться к фляжке, пока та не пустеет. Ну и пусть, все в порядке, пока он не подает на нее в суд, как твои остальные клиенты с материка. Все эти летние люди, потерявшие ванные и кладовки. Все, чьи зубные щетки ты засовывал в задницу. Мисти потому наверно и отписала дом церкви, чтобы никто не отсудил его по иску.
Энджел Делапорте говорит, что прятаться - наш природный инстинкт. Человеку, как виду, свойственно отвоевывать территорию и защищать ее. Пусть мы мигрируем, повинуясь меняющемуся климату или преследуя дичь, но всегда помним, что для жизни нужна своя земля, и отстаивать ее - наш инстинкт.
Потому и птицы поют - чтобы обозначить территорию. Потому и псы метят углы.
Сидона, Ки-Вест, Сан-Вэллей. Парадокс - полмиллиона людей едут в одно и то же место, чтобы уединиться.
Мисти, все еще водя указательным пальцем по буквам, спрашивает:
- Что ты имел в виду, когда говорил о синдроме Стендаля?
Продолжая делать снимки, Энджел отвечает:
- Стендаль, французский писатель.
Слова, по которым водит рукой Мисти, такие:
"...Мисти Вилмот отправит вас всех в ад..."
Твои слова. Козел.
Станиславский был прав - можно обнаружить свежую боль каждый раз, даже узнавая что-то, тебе уже, в общем-то, известное.
Синдром Стендаля, говорит Энджел, это медицинский термин. Это когда картина, или любое другое произведение искусства настолько красива, что подавляет зрителя. Это своего рода шок. Когда Стендаль увидел церковь Санта-Кроче во Флоренции в 1817 году, он, по собственным словам, чуть не потерял сознание от восторга. У людей учащается сердцебиение. Кружится голова. Если смотреть на великое искусство, можешь забыть собственное имя, забыть, где ты. Синдром Стендаля может вести к депрессии и физическому истощению. Амнезии. Панике. Сердечному приступу. Коллапсу.
Так, на заметку, Мисти кажется, что Энджел Делапорте просто нахватался всякой чуши.
- Если почитать отчеты современников, - говорит он, - выяснится, что творчество Мауры Кинсед якобы вызвало что-то вроде массовой истерии.
- А сейчас?
- Не знаю, - отвечает он, пожав плечами. - Все что я видел довольно обычно, просто очень милые пейзажи.
Следя за ее пальцем, он говорит:
- Ты чувствуешь что-нибудь?
Он делает еще один снимок и говорит:
- Забавно, как меняются вкусы.
"...мы бедны," - написал Питер на стене. - "но у нас есть то, чего ищут все богатые люди... мир, красота, покой..."
Твои слова.
Твоя жизнь после смерти.
На пароме этим вечером именно Вилл Таппер дал Мисти пиво в бумажном пакете. Он позволяет ей пить на палубе, хотя вообще-то это запрещено. Он спрашивает, не писала ли она картин в последнее время. Может быть, пейзажей?
На пароме, человек с собакой говорит, что его пес обучен находить мертвых. Когда кто-нибудь умирает, его тело выделяет особое вещество, эпинефрин. Собаки чуют его. Запах страха.
Пиво у Мисти в коричневом бумажном пакете, она просто пьет его и слушает, не перебивая.
Волосы человека, как они лежат над висками, его кожа на голове, покрасневшая на холодном ветру, создают впечатление, что на голове у него рога, как у дьявола. Да, у него рога, а лицо - красное и все покрыто морщинами. Динамическая морщинистость. Поперечные глазные ритиды.
Собака вертит головой и пятится прочь от Мисти. Лосьон ее хозяина пахнет гвоздиками. Под краем пиджака видно, что к его поясу сбоку пристегнута пара хромированных наручников.
Так, на заметку, погода сегодня - нарастающий беспорядок, не исключена возможность физического и эмоционального срыва.
Держа собаку на поводке, человек спрашивает:
- Вы уверены, что все в порядке?
И Мисти говорит ему:
- Поверьте мне, я жива. Разве что кожа уже мертвая.
Синдром Стендаля. Эпинефрин. Графология. Кома деталей. Кома новой информации.
Человек кивает на пиво в коричневом бумажном пакете в ее руке и говорит:
- Вам известно, что пить алкоголь в общественных местах запрещено?
Он что, полицейский, спрашивает Мисти.
- Знаете, вообще-то да.
Человек открывает бумажник и показывает свой полицейский жетон. На жетоне написано: Кларк Стилтон. Детектив. Специальный отдел полиции округа Сивью по борьбе с преступлениями на почве ненависти.

11 июля

Wed, 22 Jun 2005 09:38:11 GMT

Уже за полночь, и внизу в холле нет никого, кроме Полетт Хиланд за стойкой регистрации. Грейс Вилмот могла бы рассказать, что Хиланд - это фамилия мужа Полетт, а до замужества она была Питерсен, хотя ее мать - одна из Ниманов, ведущих свой род от ветви Тапперов. Раньше это значило, что у обоих ее родителей полно денег. Теперь Полетт всего лишь администратор в гостинице "Вэйтанси".
В другом конце холла, утопая в красном кожаном кресле у камина, сидит Грейс и читает книгу.
Холл гостиницы "Вэйтанси" полон вещей, здесь десятилетия наслаиваются друг на друга. Сад. Парк. Шерстяной ковер цвета зеленого мха покрывает гранитные плиты пола, вырубленные в каменоломне неподалеку. Синий ковер на лестнице - водопад, каскадом стекающий по ступеням. Ореховые деревья, выровненные, отполированные и составленные одно к одному, создают лес ровных квадратных колонн, прямые ряды темных, светящихся изнутри деревьев, поддерживающих полог - гипсовые листья и купидонов. Эту лесную поляну освещает, как пробивающийся сквозь кроны луч солнца, огромная хрустальная люстра. Поблескивающие хрустальные подвески, они выглядят маленькими там наверху, но когда протираешь их, стоя на высокой стремянке, они оказываются размером с твой кулак. Зеленые шелковые занавеси почти закрывают окна. Днем они придают солнечному свету мягкий зеленый оттенок. Диваны и кресла богато украшены, обивка превращает их в цветущие кусты, с оборкой, идущей по нижнему краю. Камин мог бы быть костром. Холл гостиницы - это остров в миниатюре. Остров, окруженный стенами. Эдем.
Так, на заметку - Грейс Вилмот чувствует себя в этой обстановке почти как дома. Даже лучше, чем в своем собственном доме.
В твоем доме.
Мисти пробирается между диванов и маленьких столиков в середине холла, когда Грейс поднимает на нее глаза.
Она говорит:
- Мисти, подойди, сядь у огня.
Она заглядывает в открытую книгу и говорит:
- Как твоя головная боль?
У Мисти не болит голова.
На коленях Грейс раскрыт ее дневник, с обложкой из красной кожи, она перелистывает страницы и спрашивает:
- Какое сегодня число?
Мисти говорит ей.
Дрова в камине почти прогорели, остались только рыжие угли, просыпавшиеся под решетку. Ноги Грейс в коричневых туфлях не касаются пола. Длинные седые кудри свисают вперед, заслоняя страницы дневника. Рядом с креслом Грейс горит торшер, свет отражается от серебряной оправы увеличительного стекла в ее руке.
Мисти нарушает молчание:
- Грейс, мы должны поговорить.
Твоя мать перелистывает несколько страниц и сообщает:
- Ах, Мисти, я ошиблась. Эта жуткая головная боль начнется у тебя только послезавтра.
Мисти наклоняется к ней и говорит:
- Как вы смеете настраивать моего ребенка так, чтобы ее сердце потом было разбито?
Грейс поднимает глаза от книги, на ее лице - удивление. Подбородок опущен так низко, что на шее появились складки от уха до уха. Поверхностная мышечно-апоневротическая система. Субментальный жир. Морщинистые платизмальные полосы вокруг шеи.
Мисти говорит:
- Когда вы перестанете уверять Тэбби, что я стану великой художницей?
Она оглядывается, вокруг никого, и говорит:
- Я работаю официанткой, и благодаря мне у нас есть крыша над головой, это не так уж плохо. Я не хочу, чтобы моей дочери внушали надежды, которые я не смогу воплотить.
Почти задыхаясь, она говорит:
- Вы не понимаете, как я начинаю выглядеть в глазах Тэбби?
По лицу Грейс проплывает мягкая, широкая улыбка, и она говорит:
- Но Мисти, правда в том, что ты будешь знаменитой.
Улыбка Грейс - как раздвигающийся занавес. Премьера. Грейс раскрывает себя.
Мисти говорит:
- Я не стану. Я не могу.
Она всего лишь обыкновенный человек, который будет жить и умрет в безвестности. Обычный человек. В этом нет никакой трагедии.
Грейс закрывает глаза. Все еще улыбаясь, она говорит:
- Ты станешь такой знаменитой, когда...
Мисти говорит:
- Прекратите. Просто прекратите.
Мисти перебивает ее, говоря:
- Так легко вселить надежду в других людей. Неужели непонятно, что вы ломаете им жизнь?
Мисти говорит:
- Я чертовски хорошая официантка. Если вы не заметили, мы здесь больше не правящий класс. Не верхушка.
Питер, проблема твоей матери - в том, что она никогда не жила в трейлере. Никогда не стояла в очереди с талонами на еду. Он не знает, как это - быть бедным, и она не хочет этого знать.
Мисти говорит, что вырастить Тэбби так, чтобы она смогла приспособиться к этой жизни, найти работу в мире, который она унаследует - не самое худшее, что можно сделать. Нет ничего дурного в том, чтобы работать официанткой. Убирать гостиничные номера.
Грейс кладет кружевную закладку между страниц дневника. Она смотрит на Мисти и говорит:
- Тогда почему ты пьешь?
- Потому что я люблю вино, - отвечает Мисти.
Грейс говорит:
- Ты пьешь и путаешься с мужчинами, потому что боишься.
Под "мужчинами" она имеет в виду Энджела Делапорте. Человека в кожаных штанах, который снимает дом Вилмотов. Энджела Делапорте, с его графологией и фляжкой хорошего джина.
И Грейс говорит:
- Я точно знаю, что ты чувствуешь.
Сложив руки на дневнике, лежащем у нее на коленях, она говорит:
- Ты пьешь, потому что хочешь выразить себя, но боишься этого.
- Нет, - говорит Мисти.
Склонив голову набок, глядя на Грейс искоса, она говорит:
- Нет, вы не знаете, что я чувствую.
В камине что-то щелкает, искры спиралью поднимаются в трубу. Из-под каминной полки запах дыма плывет по комнате. Их костер.
- Вчера, - говорит Грейс, читая дневник, - Ты начала откладывать деньги, чтобы вернуться в свой родной город. Ты хранишь их в конверте, который прячешь под ковер рядом с окном в твоей комнате.
Грейс смотрит на Мисти, ее брови подняты, сморщивающая мышца сдвигает в складки покрытую пятнами кожу ее лба.
И Мисти спрашивает:
- Вы шпионили за мной?
Грейс улыбается. Похлопывая увеличительным стеклом по раскрытому дневнику, она говорит:
- Так написано в твоем дневнике.
Мисти говорит ей:
- Это же ваш дневник. Нельзя писать дневник за кого-то еще.
Чтобы вы знали - эта ведьма наверняка шпионит за Мисти и записывает все в свою злую красную книжечку.
Грейс улыбается. Она говорит:
- Я не пишу его. Я его читаю.
Перевернув страницу, она смотрит сквозь увеличительное стекло и говорит:
- Завтра будет прекрасный день. Тут написано, что ты, скорее всего, встретишь очень приятного полицейского.
Так, на заметку, завтра же Мисти поменяет замок на двери. Завтра же.
Мисти говорит:
- Прекратите, еще раз прошу, просто прекратите.
Она говорит:
- Проблема тут - Тэбби, и чем скорее она научится жить обычной жизнью, с обычной ежедневной работой и стабильным, безопасным, нормальным будущим, тем она будет счастливей.
- С работой вроде секретарши? - спрашивает Грейс. - С еженедельной зарплатой? Ты ведь поэтому пьешь?
Твоя мать.
Так, на заметку, она это заслужила.
Ты это заслужил.
И Мисти говорит:
- Нет, Грейс, я пью, потому что вышла замуж за глупого, ленивого, оторванного от реальности мечтателя, которого воспитали с мыслью, что он женится на великой художнице. Потом он не смог справиться с разочарованием и решил убить себя.
Она говорит:
- Ты, Грейс, ты сломала жизнь своему ребенку, и я не позволю тебе сломать жизнь моему.
Наклоняясь к ней так близко, что видно пудру в ритидах на лице Грейс, видно красные паутинки помады в морщинах вокруг ее губ, Мисти говорит:
- Просто прекрати ей врать, или, я клянусь, я завтра же соберу вещи и увезу Тэбби с острова.
Грейс смотрит мимо Мисти, смотрит на что-то за ее спиной.
Не глядя на нее, Грейс вздыхает. Она говорит:
- Ах, Мисти, уже слишком поздно для этого.
Мисти огладывается и видит у себя за спиной Полетт, администратора, в белой блузке и темной юбке в складку. Полетт говорит:
- Прошу прощения, миссис Вилмот?
Они обе - Мисти и Грейс - хором говорят:
- Да?
Полетт говорит:
- Извините, что помешала вам. Я просто должна подложить полено в камин.
Грейс захлопывает дневник, лежащий у нее на коленях, и говорит:
- Полетт, пожалуйста, помоги разрешить наш спор.
Напрягая мышцу frontalis, так, что поднимается только одна бровь, Грейс говорит:
- Ты же хочешь, чтобы Мисти поторопилась и написала свой шедевр?
Погода сегодня местами озлобленная, ведущая к отчаянию и ультиматумам.
Мисти поворачивается, чтобы уйти, но на секунду останавливается.
Волны за окном шипят и разбиваются о берег.
- Спасибо, Полетт, - говорит Мисти. - Но пора бы уже всем на острове просто смириться с тем фактом, что я так и умру толстым никому не известным ничтожеством.

10 июля

Wed, 22 Jun 2005 09:02:16 GMT

На их десятом свидании Мисти спросила Питера, что он сделал с ее таблетками-контрацептивами.
Они были в квартире Мисти. Она работала над еще одной картиной. Телевизор был включен, передавали какую-то испанскую мыльную оперу. На ее новой картине была высокая церковь, сложенная из камня. Колокольня, крытая позеленевшими от времени медными листами. Витражи окон, сложные, как паутина.
Рисуя ярко-голубые двери церкви, Мисти сказала:
- Я не дура.
Она сказала:
- Многие женщины заметили бы разницу между настоящей таблеткой и коричными леденцами, на которые ты их подменил.
У Питера была ее последняя картина, которую он вставил в рамку - дом, окруженный белым частоколом. Он засунул ее под свой старый мешковатый свитер. Как будто вынашивал квадратного ребенка. Питер слонялся по квартире Мисти, руки по швам, придерживая картину под свитером локтями.
Потом он внезапно чуть пошевелил руками, и картина выскользнула. За сантиметр от пола, от звука вдребезги разбивающегося стекла, Питер поймал ее обеими руками.
Ты поймал ее. Картину Мисти.
Она сказала:
- Что за дерьмо ты задумал?
И Питер ответил:
- У меня есть план.
Мисти сказала:
- Я не буду заводить детей. Я собираюсь стать художником.
На экране телевизора мужчина так сильно ударил женщину по лицу, что та упала на пол и осталась лежать там, облизывая губы и тяжело дыша. Ее груди поднимались и опускались под обтягивающим свитером. Она вроде была офицером полиции. Питер ни слова не знал по-испански. Что ему нравилось в этих сериалах, так это возможность придать словам героев любой смысл.
Засовывая картину под свитер, Питер спросил:
- Когда?
Мисти переспросила:
- Что когда?
Картина выпала, и он поймал ее.
- Когда ты собираешься стать художником? - спросил он.
Другой повод любить мыльные оперы - это то, как быстро там разрешаются проблемы. В один день мужчина и женщина могут пырять друг друга здоровыми ножами. На следующий день они преклоняют колени в церкви вместе со своим новым ребенком. Молитвенно складывают руки. В этих фильмах люди терпят друг от друга самое худшее - крик, пощечины. Аборт или развод были бы немыслимы в качестве элементов сюжета.
Мисти не знала, было тут дело в любви, или просто в инерции.
Она станет художницей, сказала Мисти, после того, как закончит учиться. Когда она создаст достаточно работ и найдет галерею, которая выставила бы ее. Когда она продаст несколько картин. Мисти старалась быть реалистом. Может быть, она станет преподавать живопись в старшей школе. Станет чертежником или иллюстратором. Займется чем-нибудь практическим. Не всем дано стать знаменитыми художниками.
Засовывая картину под свитер, Питер сказал:
- Ты могла бы быть знаменитой.
И Мисти сказала, чтобы он прекратил. Просто прекратил.
- Почему? - спросил он. - Это правда.
Все еще смотря телевизор, беременный ее картиной, Питер сказал:
- У тебя такой талант. Ты могла бы стать самой знаменитой художницей своего поколения.
Смотря какую-то испанскую рекламу пластиковой игрушки, Питер сказал:
- С твоим даром, ты обречена быть великим художником. Учеба для тебя - пустая трата времени.
Словам, которые не понимаешь, можно придать любой смысл.
Картина выпала, и он поймал ее. Он сказал:
- Все что тебе нужно - это рисовать.
Может поэтому Мисти и любила его.
Любила тебя.
Потому что ты верил в нее гораздо сильнее, чем она сама. Ты ожидал от нее больше, чем ожидала от себя она.
Рисуя крошечные золотые ручки на дверях церкви, Мисти сказала:
- Может быть.
Она сказала:
- Вот поэтому я и не хочу детей.
Так, на заметку - это было довольно мило. То, что Питер заменил все ее таблетки леденцами в форме сердечек.
- Просто выходи за меня замуж, - сказал Питер. - И ты будешь следующей великой художницей школы острова Вэйтанси.
Маура Кинсед и Констанс Бертон.
Мисти сказала, что двоих недостаточно, чтобы говорить о "школе".
И Питер сказал:
- Считая тебя, вас трое.
Маура Кинсед, Констанс Бертон и Мисти Клейнман.
- Мисти Вилмот, - сказал Питер и засунул картину под свитер.
Ты так сказал.
В телевизоре мужчина снова и снова кричал "Te amo... Te amo..." темноволосой девушке с карими глазами и длинными пушистыми ресницами, которую пинками сталкивал вниз по лестнице.
Картина выпала из-под свитера, и Питер снова поймал ее. Он подошел к Мисти, которая в это время выписывала детали высокой каменной церкви - пятна зеленого мха на крыше, рыжую ржавчину на водостоках. Он сказал:
- Прямо здесь, вот в этой церкви, мы и поженимся.
И глупая, глупая, глупая маленькая Мисти, она сказала, что придумала эту церковь. Что она не существует на самом деле.
- Это ты так думаешь, - ответил Питер.
Он поцеловал ее в шею и прошептал:
- Просто выходи за меня замуж, и на острове тебе устроят такую свадьбу, которой ни у кого не было уже сотню лет.

9 июля

Tue, 17 May 2005 19:15:40 GMT

В этот вечер, когда Мисти укладывает твою дочь спать, Тэбби говорит:
- У нас с бабушкой Вилмот есть секрет.
Так, на заметку – бабушка Вилмот знает все чужие секреты.
Во время церковной службы Грейс толкает Мисти локтем и рассказывает, что Бертоны подарили церкви витраж в честь своей бедной-несчастной невестки. В честь Констанс Бертон, которая бросила живопись и умерла от пьянства.
Вот они, два века позора и страданий острова Вэйтанси, и твоя мать может вспомнить любую деталь. Сделанные в Англии скамьи из кованого железа, те что на Торговой улице, установлены в честь Мауры Кинсед. Она погибла, пытаясь добраться вплавь до материка. Проплыть шесть миль. Итальянский фонтан на Приходской улице – в честь мужа Мауры.
Мужа, которого, как сказал Питер, убили.
Как сказал ты.
Жители Вэйтанси, это их общая кома.
Так, на заметку, матушка Вилмот посылает тебе привет.
Не то чтобы она хотела сама навестить тебя.
Уже забравшись в постель, Тэбби поворачивает голову посмотреть в окно и говорит:
- А мы пойдем на пикник?
Мы даже этого не можем себе позволить, но в момент, когда ты умрешь, матушка Вилмот непременно установит в твою честь какой-нибудь бронзовый питьевой фонтанчик, в виде обнаженной Венеры, оседлавшей раковину моллюска.
Когда Мисти перевезла их жить в гостиницу Вэйтанси, Тэбби взяла с собой подушку. Они все взяли что-нибудь. Твоя жена взяла твою подушку. Из-за запаха – она пахнет тобой.
В комнате Тэбби, Мисти сидит на краешке кровати и расчесывает пальцами волосы своей дочери. У Тэбби длинные черные волосы и зеленые глаза, как у ее отца.
Как у тебя.
У нее здесь маленькая комната, где она живет вместе с бабушкой, рядом с комнатой Мисти под самой крышей гостиницы.
Почти все старые семьи сдали свои дома и переехали в чердачный этаж отеля. Комнаты оклеены обоями цвета увядших роз. Обоями, отстающими на каждом стыке. Еще в этих комнатах есть ржавые раковины и маленькие зеркала, прикрученные к стенам. В каждой – две или три железных кровати, с которых осыпается краска. Матрасы на них мягкие и продавленные посередине. Тесные комнаты с покатым потолком, маленькими окнами, словно ряды собачьих будок под крутой крышей гостиницы. Чердачный этаж – это казарма, лагерь беженцев для мелких помещиков острова Вэйтанси. Люди, родившиеся в особняках, теперь пользуются общим сортиром в конце коридора.
Люди, которым никогда не приходилось работать, теперь обслуживают столики. Как будто у всех одновременно кончились деньги, этим летом островные аристократы таскают наверх чемоданы постояльцев. Убираются в комнатах. Чистят обувь. Моют посуду. Индустрия услуг голубоглазых длинноногих блондинок с золотящимися волосами. Вежливых и радушных, готовых сменить пепельницу и отказаться от чаевых.
Твоя семья – жена, дочь и мать – спят в продавленных облупившихся железных кроватях, под покатыми потолками, среди сваленных в кучу серебряных и хрустальных реликвий их благородной жизни.
Удивительно, но все островные семьи улыбаются и насвистывают. Как будто им предстоит какое-то приключение. Сумасбродная забава. Как будто они пошли в индустрию услуг ради развлечения. Как будто им не предстоит кланяться и отскребать сортиры всю оставшуюся жизнь. Им и их детям. Как будто ощущение новизны не исчезнет через месяц. Они не дураки. Просто никому из них не доводилось быть бедными. Не то что твое жене, она-то знает, как это - обедать оладьями. Есть сыр из правительственных стратегических запасов. Пить разведенное из порошка молоко. Носить ботинки со стальными носами, работать от звонка до звонка.
Сидя там с Тэбби, Мисти спрашивает:
- Так что у вас за секрет?
И Тэбби говорит:
- Я не могу рассказать.
Мисти укрывает девочку до плеч одеялом, старые простыни и покрывала застираны, так что от них остались только серые волокна и запах отбеливателя. Рядом с кроватью Тэбби стоит ее розовая фарфоровая лампа, расписанная цветами. Они взяли ее с собой из дома. Почти все ее книги здесь, те что поместились. Они еще взяли ее рисунки с клоунами и повесили над кроватью.
Кровать ее бабушки совсем рядом, так что Тэбби может протянуть руку и дотронуться до лоскутного покрывала, сшитого из бархатных пасхальных платьев и рождественских нарядов столетней давности. На подушке лежит ее дневник, обтянутый красной кожей. На обложке надпись "Дневник" витыми золотыми буквами. Все секреты Грейс Вилмот заперты внутри.
Мисти говорит "Не шевелись, детка", и снимает ресничку с щеки Тэбби. Мисти катает ресницу между пальцами. Она длинная, как у ее отца.
Как у тебя.
Обе кровати в комнате двуспальные, и свободного места остается не слишком много. Матушка Вилмот принесла свой дневник. Его, а еще корзину с шитьем, наполненную нитками. Вязальными спицами, крючками и пяльцами для вышивки. Чтобы ей было чем занять себя, когда она сидит в холле с подругами или, в хорошую погоду, снаружи на веранде, выходящей на пляж.
Твоя мать и все остальные члены благородных семейств острова Вэйтанси поставили свои кибитки в круг в гостинице в ожидании атаки ужасных захватчиков.
Глупо, но Мисти зачем-то взяла с собой кисти и краски. Ее коробка из светлого дерева с масляными красками и акварелью, бумага, кисти – все это свалено в кучу в углу ее комнаты.
И Мисти говорит:
- Тэбби, детка, может быть ты хочешь поехать жить с бабушкой Клейнман в Текумсе-Лейк?
Тэбби отрицательно качает головой и говорит:
- Бабушка Вилмот рассказала мне, почему папа всегда был такой злой.
Мисти говорит ей:
- Не говори про папу "злой".
Так, на заметку – бабушка Вилмот сидит внизу, играя в бридж со своими подружками напротив больших часов в отделанной деревянными панелями комнате рядом с холлом. Звук раскачивающегося из стороны в сторону маятника – самое громкое, что можно услышать здесь. Или может быть она сидит в большом красном кожаном кресле рядом с камином, читая с лупой лежащую у нее на коленях книгу.
Тэбби прячет подбородок под атласный край покрывала и говорит:
- Бабушка рассказала мне, почему папа не любит тебя.
И Мисти говорит:
- Конечно же, твой папа любит меня.
И, конечно же, она врет.
За маленьким окном комнаты волны разбиваются о берег, мерцая в огнях гостиницы. Дальше вдоль побережья виднеется темная полоска – мыс Вэйтанси, покрытый лесом и скалами, врезается в мерцающий океан.
Мисти подходит к окну, дотрагивается кончиками пальцев до подоконника и спрашивает:
- Оставить окно открытым?
Краска на подоконнике вспухла и отслаивается, Мисти ковыряет ее, под ногти попадают белые крошки.
Мотая головой из стороны в сторону по подушке, Тэбби говорит:
- Нет, мамочка.
Она говорит:
- Бабушка Вилмот сказала, что папа никогда не любил тебя по-настоящему. Он просто притворялся, что любит, чтобы привезти тебя сюда и вынудить остаться.
- Привезти меня сюда? – спрашивает Мисти. – На остров Вэйтанси?
Двумя пальцами она отковыривает отстающие кусочки белой краски. Под краской деревянный подоконник покрыт лаком. Мисти говорит:
- Что еще тебе рассказала бабушка?
И Тэбби отвечает:
- Бабуля говорит, что ты будешь знаменитой художницей.
Чему не учат в курсе теории искусства, так это тому, что слишком большой комплимент может ранить сильнее, чем пощечина. Мисти, знаменитая художница. Большая толстая Мисти Вилмот, королева гребаных рабов.
Краска на подоконнике отслаивается узором, образуя слова. Кто-то провел по поверхности восковой свечой, сальным пальцем, может быть, гуммиарабиком. Оставил невидимую надпись, на которую не легла новая краска.
Тэбби берет в руку свои локоны и смотрит на кончики, так близко, что ее глаза скашиваются к носу. Разглядывая свои ногти, она говорит:
- Бабуля сказала, что мы должны пойти на пикник, на мыс Вэйтанси.
Океан мерцает, ярко, как плохая бижутерия, которую Питер носил в художественной школе. Мыс Вэйтанси - совсем черный. Пустота. Дыра во всем.
Да, ты носил бижутерию в художественной школе.
Мисти проверяет, заперто ли окно, и смахивает отставшие кусочки краски в ладонь. В художественной школе учат, что для людей, отравленных свинцом, характерна усталость, подавленность, слабость, тупость – симптомы, которые были у Мисти большую часть ее взрослой жизни.
И Тэбби говорит:
- Бабушка Вилмот сказала, что все захотят купить твои картины. Она говорит, летние люди передерутся из-за них.
Мисти говорит:
- Спокойной ночи, детка.
И Тэбби говорит:
- Бабушка Вилмот сказала, что ты снова сделаешь нас богатыми.
Кивая, она говорит:
- Папа привез тебя сюда, чтобы весь остров снова разбогател.
Зажав в руке кусочки краски, Мисти выключает свет.
Послание на подоконнике, там, где отслоилась краска, гласило: "...ты умрешь, когда они закончат с тобой..." Подписано: Констанс Бертон.
И еще, если отковырять краску дальше: "Мы все умираем".
Нагибаясь, чтобы выключить розовую фарфоровую лампу, Мисти говорит:
- Что тебе подарить на день рождения на следующей неделе?
Слабенький голос в темноте, Тэбби, отвечает:
- Я хочу пикник на мысу, и я хочу, чтобы ты снова начала рисовать.
Мисти говорит голосу:
- Спи сладко.
И целует на ночь.

8 июля

Wed, 04 May 2005 09:11:09 GMT

На их пятом настоящем свидании Питер вставил картину Мисти в рамку.
Ты, Питер, ты говорил Мисти:
- Вот. Вот эта картина. Она будет висеть в музее.
На картине был пейзаж, с домом, окруженным верандами, утопающим в тени деревьев. На окнах висели кружевные занавески. Розы цвели за белым частоколом. В лучах солнца порхали птицы. Из каменной трубы вился дым. Мисти и Питер были в багетной мастерской рядом со студенческим городком, и Мисти стояла спиной к окну, пытаясь заслонить происходящее от посторонних глаз.
Мисти и ты.
Заслонить, чтобы никто не увидел ее картину.
Внизу картины, под белым частоколом, была ее подпись - Мисти Мари Клейнман. Не хватало разве что смайлика. Или сердечка вместо точки над "i".
- Может быть, в музее китча, - сказала она. Эта картина, она была просто улучшенной версией того, что она рисовала с детства. Ее выдуманной деревни. И видеть это было отвратительнее, чем самую гадкую фотографию, где ты голая и толстая. Вот оно, маленькое банальное сердечко Мисти Мари Клейнман. Сладенькие мечты бедной одинокой шестилетней девочки, которой она останется до конца своих дней. Вот она, жалкая стекляшка ее души.
Маленький секрет ее банального счастья.
Мисти то и дело оглядывалась через плечо, убедиться, что никто не подсматривает. Что никто не видит самой банальной, самой честной частички ее души, нарисованной акварелью.
Питер, благослови его бог, обрезал картонную подложку под размер рамки и разместил лист по центру.
Ты обрезал подложку.
Питер установил на верстаке циркулярную пилу и отпилил четыре планки. Посмотрев на картину, он улыбнулся половиной лица, большая скуловая мышца подтянула кверху уголок рта. Подняв бровь, он сказал:
- Перила на верандах получились отлично.
Снаружи по тротуару прошла девушка из художественной школы. Ее последней работой был плюшевый медведь, набитый собачьим дерьмом. Надев синие резиновые перчатки, такие плотные, она могла едва шевелить пальцами. Она считала, что красота – это выдохшаяся концепция. Поверхностная. Обман. Ее произведение было в другом ключе. Новый поворот классической дадаистской темы. В своей студии она уже провела вскрытие небольшого плюшевого медведя, почти выпотрошила его и подготовила к превращению в объект искусства. В перчатках, испачканных вонючими экскрементами, она едва могла держать иглу с красной хирургической нитью. Свою работу она назвала "Иллюзии детства".
Другие студенты в художественной школе, дети богатых родителей, дети, путешествовавшие по миру и видевшие настоящее искусство в Европе и Нью-Йорке, все они создавали такие работы.
Один парень из класса Мисти мастурбировал, собираясь наполнить свинью-копилку спермой до конца года. Он жил на доходы из трастового фонда. Еще одна девушка пила яичные темперы разных цветов, потом принимала рвотное и выблевывала свой шедевр. Она ездила на занятия на итальянском мопеде, стоившем больше, чем трейлер, в котором выросла Мисти.
В багетной мастерской тем утром, Питер доделал рамку. Голыми пальцами он нанес клей на стыки планок и просверлил в каждой отверстия для шурупов.
Все еще стоя между окном и верстаком, так, что ее тень загораживала солнечный свет, Мисти сказала:
- Ты действительно думаешь, что она хороша?
И Питер сказал:
- Если бы ты только знала...
Ты так сказал.
Питер сказал:
- Ты загораживаешь мне свет. Я не вижу.
- Я не хочу отходить, - ответила Мисти. - Люди на улице могут увидеть.
Собачье дерьмо, сперма, блевотина. Ведя стеклорезом по стеклу, не отрывая глаз ни на секунду от маленького колесика, Питер сказал:
- Отвратительный запах еще не делает их работы искусством.
За ухом у него был заткнут карандаш.
Разламывая стекло напополам, Питер сказал:
- Дерьмо - это эстетический штамп.
Он рассказал, как итальянский художник Пьеро Манцони закатывал собственное дерьмо в консервные банки, наклеивал ярлык "100% Чистое Дерьмо Художника", и люди его покупали.
Питер так пристально смотрел на свои руки, что и Мисти поневоле следила за ними. Она не оглядывалась на окно, и тут у нее за спиной звякнул дверной колокольчик. Кто-то вошел в мастерскую. На верстак упала еще одна тень.
Не поднимая глаз, Питер сказал:
- Привет.
И вошедший парень ответил:
- Привет.
Друг Питера был примерно его возраста, светловолосый, с щетиной на подбородке, которую, впрочем, нельзя было назвать бородой. Еще один студент из художественной школы. Еще один богатый мальчик с острова Вэйтанси, он стоял, глядя голубыми глазами на лежащую на верстаке картину. Он улыбнулся полуулыбкой, такой же, как у Питера, с видом человека, иронизирующего по поводу того, что у него рак. С видом человека, в которого из настоящих винтовок целится взвод клоунов.
Не поднимая глаз, Питер протер стекло и вставил его в рамку. Он сказал:
- Видишь, что я имел в виду про эту картину?
Его друг посмотрел на дом, окруженный верандами, частокол и синих птиц. Подпись: Мисти Мари Клейнман. Улыбаясь половиной лица, покачав головой он сказал:
- Дом Тапперов, точно.
Дом, который Мисти только что придумала. Вообразила.
У друга Питера в ухе была серьга. Старое украшение, в духе Питера и других парней с острова Вэйтанси. Закрытая волосами, это была серьга филигранной работы с большим красным сердечком посередине, в окружении красных стекляшек, мерцавших в золоте. Парень жевал резинку. Мятную, судя по запаху.
Мисти сказала:
- Привет, - сказала она. - Я Мисти.
Он посмотрел на нее, одарив все той же обреченной улыбкой. Жуя жвачку, он сказал:
- Это она? Наша мифическая леди?
Вставляя картину в раму, за стекло, увлеченный только своей работой, Питер сказал:
- Боюсь, что так.
Все еще смотря на Мисти, ощупывая взглядом каждую часть ее тела - руки, ноги, лицо, грудь - друг Питера склонил голову на плечо. Жуя жвачку, он сказал:
- Ты уверен, что она - та самая?
Сорочья душа Мисти, маленькая принцесса в ее сердце, не могла оторвать глаз от блестящей красной серьги в ухе у парня. От сверкающего эмалевого сердца. От вспыхивающих красным стеклянных рубинов.
Питер приложил картонную подложку изнутри рамки и закрепил по краям клейкой лентой. Приглаживая ее большим пальцем, он сказал:
- Ты видел картину.
Он остановился и вздохнул, его грудь поднялась, потом опала, затем он сказал:
- Я боюсь, что она именно то, что надо.
Мисти, ее глаза были прикованы к серьге, окруженной светлыми волосами. Красное сверкание было как Рождество, как свечи в именинном пироге. В лучах солнца, проникавших через окно, серьга была как фейерверки на День независимости, как букеты роз на день Святого Валентина. Глядя на эти искры, она забыла, что у нее есть руки, лицо, имя.
Она забыла, как дышать.
Питер сказал:
- Ну, что я тебе говорил? Теперь он смотрел на Мисти, наблюдая, как она замерла, завороженная красной серьгой, и Питер сказал:
- Она не может устоять перед старыми украшениями.
Светловолосый парень заметил взгляд Мисти и посмотрел искоса, чтобы увидеть, к чему так прикованы ее глаза.
В сверкании стекляшек на серьге, в нем были искры шампанского, которого Мисти никогда не видела. Были искры костров на пляже, вьющиеся к летним звездам, которые Мисти могла лишь воображать. Там был блеск хрустальных светильников, которые она рисовала в каждой из гостиных воображаемых домов.
Все страстные желания и глупые мечты бедного, одинокого ребенка. Какая-то глупая, непросвещенная часть ее души, не художник, а идиотка внутри нее, влюбилась в эту сережку, в ее яркое, щедрое сияние. Блеск сладких леденцов. Леденцов на блюдце из камней-стекляшек. На блюдце из дома, в котором она никогда не была. Ничего глубокого или выдающегося. Лишь все то, чем мы запрограммированы восхищаться. Блестки и радуги. Побрякушки, которые ей, с ее образованием, стоило бы игнорировать.
Светловолосый парень, он поднял руку и коснулся волос, потом уха. Его рот раскрылся, так быстро, что жвачка вылетела и упала на пол. Друг Питера.
Твой друг.
И ты сказал:
- Аккуратнее, приятель, а то ты, кажется, вот-вот уведешь ее у меня...
И твой друг, покопавшись пальцами в волосах, дернул сережку. Звук заставил их всех вздрогнуть.
Когда Мисти открыла глаза, светловолосый парень держал сережку на вытянутой руке, а в его голубых глазах стояли слезы. Мочка уха была разорвана напополам, и кровь капала с рваных краев каждой половинки.
- Вот, - сказал он. - Возьми.
И бросил сережку на верстак. Она упала, разбрызгивая отблески золота, фальшивых рубинов и капли крови.
Застежка все еще была на месте, такая старая, что золото на ней покрылось зеленым налетом. Парень так резко выдернул сережку, что она осталась запутана в светлых волосах. На конце каждого выдернутого с корнем волоса осталась мягкая белая луковица.
Прикрыв ухо рукой, парень улыбнулся, а кровь струилась у него между пальцев. Сморщивающая мышца сдвинула вместе его белесые брови, и он сказал:
- Прости, Питер. Похоже это ты у нас счастливчик.
И Питер взял в руку картину, уже заключенную в рамку. С подписью Мисти в нижнем углу.
С подписью твоей будущей жены. Ее маленькой буржуазной души.
А твоя будущая жена уже тянула руку к кроваво-красному блеску на верстаке.
- Да, - сказал Питер. - Счастливчик - не то слово.
Все еще прижимая ладонь к уху, пытаясь сдержать кровь, стекавшую по руке и капавшую с локтя, друг Питера отошел на пару шагов. Другую руку он протянул к двери. Он кивнул в сторону сережки и сказал:
- Оставь себе. Свадебный подарок.
И ушел.

7 июля

Tue, 19 Apr 2005 11:49:22 GMT

Маленькая нищенка Мисти Мари Клейнман, она могла рисовать витражи островной церкви еще до того, как научилась читать и писать. До того как вообще увидела витражи. В детстве она никогда не была в церкви, ни в одной. Маленькая безбожница Мисти Клейнман, она могла рисовать надгробия деревенского кладбища на мысе Вэйтанси, рисовать даты жизни и эпитафии еще до того, как узнала, что они состоят из букв и цифр.
Теперь, просиживая здесь церковную службу, она вряд ли может вспомнить, что впервые увидела в своем воображении, а что – в реальности, когда приехала на остров. Пурпурная ткань покрывает алтарь. Плотное дерево светится черным лаком.
Все это она представляла себе еще ребенком. Но так не бывает.
Грейс молится, сидя рядом с ней на скамье. По другую руку от Грейс сидит Тэбби, они обе встают на колени. Молитвенно складывают руки.
Грейс говорит, закрыв глаза и бормоча в сложенные руки:
- Сделай так, чтобы моя невестка вернулась к живописи, которую она любит. Не позволь промотать блестящий талант, который дал ей...
Все старые островные семьи вокруг них бормочут молитвы.
Сзади них чей-то голос шепчет:
- Пожалуйста, Господи, дай жене Питера все необходимое, чтобы начать рисовать...
Другой голос, старой миссис Петерсен, молится:
- Пусть Мисти спасет нас, пока чужаки не стали еще хуже...
Даже Тэбби, твоя дочь, шепчет:
- Господи, сделай так, чтобы мама собралась с силами и занялась своим искусством...
Музей восковых фигур острова Вэйтанси в полном составе стоит вокруг Мисти на коленях. Тапперы и Ниманы, закрыв глаза, сплетя пальцы, просят Бога, чтобы она начала рисовать. Все надеются, что у нее есть какой-то тайный талант, способный их спасти.
Мисти, твоя жена, единственный вменяемый человек здесь, она хочет только... ну, в общем, она хочет выпить.
Пару глотков. Пару таблеток аспирина. И повторить.
Она хочет заорать на всех, чтобы они заткнулись со своими идиотскими молитвами.
Она дожила до среднего возраста и видит, что уже не станет большим знаменитым художником, как мечтала когда-то, не сможет написать картину, которая тронет и вдохновит людей, по-настоящему тронет и заденет их, заставит их изменить свою жизнь. Что делать, если у нее нет таланта. Недостаточно мозгов, или вдохновения. Нет ничего из того, что необходимо, чтобы создать шедевр. Если она видит, что все ее работы – это просто большие каменные дома и пышные цветочные клумбы – голые мечты маленькой девочки из Текумсе-Лейк в штате Джорджия, – если видит, что любая ее новая работа всего-навсего увеличила бы массу посредственного дерьма в мире, и так уже забитом посредственным дерьмом. Если она понимает, что ей уже сорок один, и она достигла пределов данного ей Богом потенциала, что делать?
Выпить.
Бокалы дзинь-дзинь. Пьем до дна.
Вот и все, лучше ты уже не станешь.
Если понимать, что никак не сможешь обеспечить своему ребенку лучшую жизнь – черт, ты даже не можешь дать ей то, что тебе дала твоя мамаша-хиппи из дома на колесах – и это значит никакого колледжа, никакой художественной школы, никакой мечты, ничего кроме обслуживания столиков в ресторане...
Сделай глоток.
Это еще один день в жизни Мисти Мари Вилмот, королевы рабов.
Маура Кинсед?
Констанс Бертон?
Школа художников острова Вэйтанси. Они были другими, родились другими. Они, казалось, творили так легко. Проблема в том, что у некоторых людей есть талант, но у большинства – нет. Мы, большинство, дойдем до пика нашей жизни, так и не вкусив славы, оставшись обычными. Такие люди как бедняжка Мисти Мари, они ограничены, они всю жизнь пассивно стоят на грани чего-то большего, при этом не получая места на парковке для инвалидов. Не получая приглашения на Олимпийские Игры для людей с ограниченными возможностями. Они просто платят большую часть налогов, но не получают специального меню в ресторане. Специальной кабинки в туалете. Специальных мест в передней части автобуса. Собственного политического лобби.
Нет, удел твоей жены – аплодировать успехам других.
В художественной школе одна из знакомых Мисти запустила кухонный блендер, наполнив его чашу сырым цементным раствором, так что мотор скоро сгорел, испустив облако горького дыма. Это было ее высказывание по поводу жизненных перспектив в роли домохозяйки. Сейчас эта знакомая наверно живет в роскошном лофте и ест экологически чистый йогурт. У нее куча денег, и она не стесняется класть ногу на ногу.
Другая знакомая Мисти из художественной школы показывала кукольную пьесу в трех действиях, используя собственный рот как сцену. Она надевала на язык маленькие костюмы кукол. Все персонажи ждали своего выхода за щекой, как актеры за сценой. Занавес – губы – опускался между актами. Зубы одновременно играли роль авансцены и софитов. Чтобы вывести на сцену новый персонаж, она просто засовывала язык в другой костюм. После того как она отыгрывала все три действия, вокруг ее рта появлялись растяжки. Мышца orbicularis oris растягивалась до предела.
Однажды, разыгрывая сокращенную версию фильма "Иисус Христос", знакомая Мисти чуть не задохнулась, когда маленький верблюд упал в ее горло. Сейчас она наверно купается в спонсорских деньгах.
Восхищаясь картинами Мисти, всеми этими чудесными каменными домами, Питер жестоко ошибался. Питер, говоривший, что она должна спрятаться на острове, рисовать лишь то, что любит, дал ей дерьмовый совет.
Дерьмовый совет, дерьмовое восхищение.
Ты говорил, Маура Кинсед двадцать лет чистила рыбу на консервной фабрике. Воспитывала детей, ухаживала за садом, а потом однажды села и нарисовала шедевр. Сука. Никакого диплома, никакой практики в студии, но теперь она навсегда знаменита. Любима миллионами людей, которые никогда ее не видели.
Так, на заметку, погода сегодня – озлобленная, с отдельными вспышками завистливой ярости.
Просто чтобы ты знал, Питер, твоя мать – все такая же сука. Она работает на службу, которая подыскивает для людей предметы старых сервизов на замену разбитых или утерянных. Однажды она услышала, как какая-то богатая летняя женщина, загорелый скелет в пастельного тона шелковом платье, говорила за ленчем:
- Какой смысл быть богатой здесь, когда тут нечего купить?
С тех пор как Грейс это услышала, она стала донимать Мисти просьбами снова начать рисовать. Дать людям что-то, что они захотят купить. Как будто Мисти может вытащить из задницы шедевр и вернуть Вилмотам их прежнее богатство.
Как будто это может спасти весь остров.
Приближается день рождения Тэбби, тринадцатилетие, но у Мисти нет денег на подарок. Она откладывает чаевые, чтобы они с дочерью смогли уехать в Текумсе-Лейк. Они не могут жить вечно в гостинице Вэйтанси. Летние люди сжирают остров заживо, и она не хочет, чтобы Тэбби росла в бедности, отбиваясь от богатых мальчиков с наркотиками в карманах.
Мисти рассчитала, что к концу лета они смогут уехать. Она не знает, что будет с Грейс. У твоей матери должны быть друзья, с которыми она может жить. Всегда есть церковь, которая поможет. Общество Алтарных Леди.
Здесь, в церкви, вокруг них витражи с изображениями святых, пронзенных стрелами, заколотых ножами, горящих на кострах, и теперь Мисти готова добавить к ним тебя. Помнишь свою теорию? Страдание, как путь к божественному вдохновению? Твои истории про Мауру Кинсед?
Если страдание – это вдохновение, то Мисти, пожалуй, достигла апогея.
Здесь, где все жители острова вокруг нее преклонили колени и молятся, чтобы она вновь начала рисовать. Чтобы она стала их спасением.
Святые вокруг них, изображенные в моменты страдания, улыбаются и творят чудеса. Мисти протягивает руку, чтобы взять сборник гимнов. Одна книга из десятков таких же, пыльных и старых, с отрывающимися обложками и потертыми атласными ленточками-закладками. Она берет одну наугад и открывает ее. И – ничего.
Она перелистывает страницы, но там пусто. Только молитвы и песнопения. Никаких посланий специально для нее.
Но когда она протягивает руку снова, чтобы поставить книгу на место, на полке в спинке скамьи, откуда она брала ее, Мисти видит вырезанную надпись:
- Беги с острова, пока можешь.
Подпись: Констанс Бёртон.

6 июля

Fri, 15 Apr 2005 11:00:19 GMT

Так, на заметку - старая библиотека все та же, какой ты ее запомнил, с отстающими от стен на каждом стыке обоями и россыпью мертвых мух в каждом матовом светильнике на потолке. Если ты, конечно, помнишь. Тот же потрепанный глобус, пожелтевший до цвета супа. Среди кусков, на которые разделаны континенты - Пруссия и Бельгийское Конго. В библиотеке все еще висит табличка, гласящая: "Каждый, кого застанут за порчей книг, подлежит преследованию в судебном порядке".
Библиотекарь, старая миссис Терримор, носит все те же твидовые костюмы, только теперь у нее на груди значок, размером не меньше лица, на котором написано: "Найдите себя в новом будущем вместе с финансовой компанией "Оуэнс Лэндинг"!".
Словам, которые не понимаешь, можно придать любой смысл.
Люди по всему острову носят такие значки или майки, работают ходячей рекламой. Они получают небольшой подарок или чуть-чуть денег каждый раз, когда показываются в таком виде на людях. Тела превращаются в рекламные щиты. На головах они носят бейсболки с бесплатными телефонными номерами, начинающимися на 1-800.
Мисти пришла в библиотеку с Тэбби. Твоей дочери нужны книги о лошадях и насекомых, которые учитель задал ей прочитать за лето, прежде чем она пойдет в седьмой класс.
Никаких компьютеров. Никакого интернета или терминалов базы данных - значит, никаких летних людей. Никакого кофе-латте. Никаких видеокассет или DVD напрокат. Разговаривать можно только шепотом. Тэбби ушла в секцию детской литературы, а твоя жена - в своей личной коме, среди полок с книгами по искусству.
В художественной школе тебе рассказывают, что старые мастера - Рембрандт, и Караваджо, и Ян ван Эйк - они просто обводили. Копировали. Учитель Тэбби не разрешил бы ей так рисовать. Ганс Гольбейн, Диего Веласкес, - они сидели в темноте, накрывшись бархатным тентом, и обводили контуры внешнего мира, проецирующиеся на холст через небольшую линзу. Или отражающиеся от изогнутого зеркала. Или проникающие в тесную темную комнату через маленькое отверстие. Они проецировали внешний мир на экран своего холста. Каналетто, Гейнсборо, Вермеер, - они сидели в темноте часами, днями, обводя контуры здания или обнаженной натурщицы, сидящей снаружи в лучах яркого солнца. Иногда даже клали краску прямо поверх проецированного изображения. Они могли написать портрет за день.
Так, на заметку - camera obscura на латыни значит "темная комната".
Так шедевры выходят с конвейера. Как в фотокамере, только вместо оксида серебра - краски. Вместо пленки - холст.
Они проводят в библиотеке все утро, и в какой-то момент Тэбби приближается к матери. В ее руках - раскрытая книга, она говорит:
- Мам?
Все еще уткнувшись носом в страницу, она говорит Мисти:
- Ты знаешь, что нужно держать человеческое тело в огне при температуре восемьсот семьдесят градусов, по крайней мере, семь часов, чтобы уничтожить его полностью?
В книге - черно-белые фотографии жертв пожаров, скрюченных в позе эмбриона, они держат обуглившиеся руки у самого лица. Поджаренные огнем ладони сжаты в кулаки. Обуглившиеся до черноты боксеры. Книга называется "Судебно-медицинская экспертиза пожаров".
Так, на заметку, погода сегодня - нервное отвращение с попытками понять.
Миссис Терримор смотрит на них. Мисти говорит Тэбби:
- Поставь книгу обратно.
Сегодня в библиотеке, в секции книг по искусству, твоя жена наугад выбирает книги. Без всякой причины она открывает книгу, а там написано, что когда художник использовал зеркало, чтобы проецировать изображение, право и лево там менялись местами. Вот почему на картинах старых мастеров так много левшей. Когда они использовали линзу или камеру-обскура, изображение было перевернутым. Чтобы они ни видели, изображение было искаженным. На иллюстрации в книге, старинной гравюре, художник обводит проекцию. На странице кто-то написал: "Ты можешь делать это в уме".
Птицы поют, чтобы обозначить свою территорию. Собаки метят углы.
Такое же послание, как и под столом в обеденном зале гостиницы. Жизнь-после-смерти Мауры Кинсед.
- Возьми в библиотеке любую книгу, - написала она.
Попытка оставить след. Самодельное бессмертие.
Новое послание подписано: Констанс Бёртон.
Ты можешь делать это в уме.
Мисти наугад вытаскивает с полки еще одну книгу и позволяет ей раскрыться в случайном месте. Книга о Шарле Мерионе, гениальном французском гравере, который заболел шизофренией и умер в приюте для душевнобольных. На одной из его работ, изображающей морское министерство Франции, классическое каменное здание с рядом длинных граненых колонн, все выглядит прекрасно, пока не замечаешь рой чудовищ, обрушивающихся с неба.
На облаках, из которых летят чудовища, написано карандашом: "Мы их приманка и их ловушка". Подписано: Маура Кинсед.
Закрыв глаза, Мисти перебирает пальцами корешки книг на полке. Ощупывая кожу, бумагу, ткань, она, не глядя, достает книгу и, держа в руках, позволяет ей раскрыться.
Вот Франсиско Гойя, отравленный свинцом своих ярких красок. Красок, которые он наносил пальцами, выдавливая из тюбиков, пока от свинца у него не началась энцефалопатия, вызвавшая глухоту, депрессию и безумие. Здесь, в книге, репродукция картины, на которой Сатурн пожирает своих детей - посередине черной пустоты гигант с выпученными глазами откусывает руки от уже безголового тела. На полях страницы кто-то написал: "Если ты нашла это, ты все еще можешь спастись".
Подпись: Констанс Бёртон.
В следующей книге французский художник Ватто изображает себя бледным, худым гитаристом, умирающим от туберкулеза, как и сам автор. Небо на картине синее, поверх него написано: "Не рисуй для них картины". Подпись: Констанс Бёртон.
Чтобы проверить себя, твоя жена проходит через библиотеку, мимо пристально глядящей на нее через маленькие круглые очки в черной стальной оправе старой миссис Терримор. Мисти несет в руках книги про Ватто, Гойю, камеру-обскура, раскрытые и сложенные одна в другую. Тэбби, сидящая за заваленным детскими книгами столом, поднимает глаза. В секции литературоведения Мисти снова зажмуривается и идет вдоль полок, ведя кончиками пальцев по корешкам. Без всякой причины, она останавливается и вынимает одну из книг.
Это книга о Джонатане Свифте, о том, как у него развился синдром Меньера, и жизнь его была разрушена постоянными головокружениями и глухотой. В депрессии, он написал мрачные сатирические памфлеты "Приключения Гулливера" и "Скромное предложение". В последнем англичанам предлагалось облегчить положение в королевстве, поедая потомство неудержимо плодящихся ирландцев. Его лучшая вещь.
Книга раскрывается на странице, где кто-то написал: "Они заставят тебя убить всех детей божьих, чтобы спасти своих". Подпись: Маура Кинсед.
Твоя жена кладет эту книгу поверх остальных и снова закрывает глаза. Неся стопку книг, она протягивает руку, чтобы взять еще одну. Мисти перебирает пальцами корешки. С закрытыми глазами она делает шаг вперед и натыкается на препятствие, мягкое и пахнущее тальком. Открыв глаза, она видит перед собой накрашенные темно-красной помадой губы на бледном напудренном лице. На лбу - зеленый козырек, над которым возвышается копна вьющихся седых волос. На козырьке надпись: "Звоните 1-800-555-1785 для Полного Удовлетворения". Под козырьком очки в тонкой стальной оправе. Твидовый костюм.
- Извините, - Мисти слышит голос миссис Терримор, библиотекаря. Она стоит, скрестив руки на груди.
Мисти делает шаг назад.
Губы, накрашенные темно-красной помадой, произносят:
- Я была бы вам весьма признательна, если бы вы не портили книги, складывая их таким образом.
Бедная Мисти, она извиняется. Здесь она всегда посторонняя. Она идет положить книги на стол. Миссис Терримор хватается за стопку книг в руках у Мисти и говорит:
- Прошу вас, позвольте мне поставить их на место. Пожалуйста.
- Подождите, - говорит Мисти. Она говорит, что хотела бы взять их с собой, и пока две женщины вырывают стопку друг у друга из рук, одна их книг выскальзывает и плашмя падает на пол. Громко, как пощечина. Она раскрывается на странице, где написано: "Не рисуй для них картины".
Миссис Терримор говорит:
- Боюсь, что эти книги не выдаются на дом.
И Мисти отвечает: нет, не все.
Ее взгляд цепляется за надпись: "Если ты нашла это, ты все еще можешь спастись".
Библиотекарша видит надпись сквозь свои очки в тонкой оправе и говорит:
- Всегда что-нибудь испортят. Каждый год.
Она смотрит на часы и говорит:
- Ну, если вы не возражаете, мы сегодня рано закрываемся.
Она сверяет часы на руке с огромными напольными часами в корпусе из темного дерева и говорит:
- Мы закрылись десять минут назад.
Тэбби уже выбрала книги, чтобы взять с собой. Она ждет у дверей и зовет Мисти:
- Мам, давай быстрее, тебе надо на работу.
Порывшись в кармане твидового пиджака, миссис Терримор достает оттуда большой розовый ластик.

5 июля

Fri, 15 Apr 2005 10:29:34 GMT

На вашем с ней первом настоящем свидании ты развернул для Мисти холст.
Питер Вилмот и Мисти Клейнман, они сидят в высокой траве на пустыре. Вокруг жужжат летние мухи и пчелы. Питер и Мисти расположились на клетчатом покрывале, которое она принесла из своей комнаты. Еще она взяла с собой коробку с красками, сделанную из покрытого пожелтевшим лаком светлого дерева, с углами, обитыми желтым металлом и почти почерневшими петлями. Ножки у коробки выдвинуты, теперь это мольберт.
Если ты все это уже знаешь, пропусти несколько страниц.
Помнишь, трава была высокая, и тебе пришлось притоптать ее ногами, чтобы устроить на солнце гнездышко.
Шел весенний семестр, и казалось, что всеми студентами овладела одна и та же идея - сплести CD-проигрыватель или компьютер из живой травы и палочек. Кусочков корней. Семенных коробочек. В воздухе стоял устойчивый запах резинового клея.
Никто не разворачивал холсты, не писал пейзажи. Это было так неоригинально. Питер сидел на расстеленном покрывале, на солнцепеке. Он расстегнул куртку и приподнял край своего мешковатого свитера. Под свитером, прижатый к его груди и животу, оказался натянутый на рамку чистый холст.
Вместо крема от загара ты намазал лицо угольным карандашом под глазами и на переносице. Большой черный крест, прямо посередине лица.
Если ты читаешь это, ты пробыл в коме бог знает сколько времени. Не хотелось бы, чтобы этот дневник заставил тебя скучать.
Когда Мисти спросила, почему ты спрятал холст, нес его под свитером, ты ответил:
- Чтобы он точно подошел.
Так ты сказал.
Если ты не потерял память, ты должен помнить, как жевал травинку. Какой у нее был вкус. Челюстные мышцы выпирали то с одной стороны, то с другой, когда ты жевал. Одной рукой ты копался в траве, вытаскивая камешки и комочки земли.
Все друзья Мисти плели свои дурацкие штуки из травы. Пытались изобразить какой-нибудь прибор максимально реалистично, чтобы быть оригинальными. Следили чтобы он, не дай бог, не расплелся. Ирония бы не сработала, если бы он не выглядел как настоящая доисторическая высокотехнологичная хреновина.
Питер протянул ей пустой холст и сказал:
- Нарисуй что-нибудь.
И Мисти ответила:
- Никто больше не рисует.
Если кто из ее знакомых и продолжал писать картины, они делали это своей кровью или спермой. Или рисовали на живых собаках из приюта, на куличиках фруктового желе, но никогда - на холсте.
Питер сказал:
- Спорим, ты все еще пишешь на холсте.
- Почему? - спросила Мисти. - Потому что я умственно отсталая? Потому что не могу придумать ничего лучше?
И Питер сказал:
- Просто рисуй, мать твою.
Предполагалось, что они должны быть выше обычного изобразительного искусства. Создания симпатичных картинок. Должны были учиться визуальному сарказму. Мисти сказала, что плата за обучение слишком высокая, чтобы позволить себе не практиковаться в эффективной иронии. Она сказала, красивая картинка ничему не научит этот мир.
Питер ответил:
- Нам еще даже пиво не продают, чему мы можем научить мир?
Лежа на спине среди травы, подложив под голову руку, он сказал:
- Все усилия ничего не значат, если у тебя нет вдохновения.
Если ты, мать твою, не заметил, Мисти действительно хотела тебе понравиться. Так, на заметку - это платье, босоножки, соломенную шляпку с обвисшими полями она надела для тебя. Если бы ты дотронулся до ее волос, ты бы услышал, как они ломаются, залитые лаком.
Она вылила на себя столько духов "Песня ветра", что привлекала пчел.
Питер закрепил чистый холст на ее мольберте. Он сказал:
- Маура Кинсед никогда не ходила в сраную художественную школу.
Он выплюнул комок жеваной травы, сорвал еще один стебель и засунул в рот. Его язык стал зеленым, он сказал:
- Спорим, если ты нарисуешь то, что у тебя в сердце, это можно будет повесить в музее.
В ее сердце в основном дурацкая чепуха, сказала Мисти.
И Питер посмотрел на нее. Он сказал:
- Какой смысл рисовать что-то, что ты не любишь?
То, что она любит, сказала Мисти, никогда не удастся продать. Люди это не купят.
И Питер ответил:
- Возможно, тебя ждет сюрприз.
У Питера была своя теория самовыражения. Парадокс профессионального художника. Мы проводим жизнь, пытаясь правильно выразить себя, но нам нечего сказать. Мы хотим превратить творчество в систему причин и следствий. Результатов. Превратить его в рыночный продукт. Мы хотим, чтобы тяга к творчеству и самодисциплина соответствовали вознаграждению и признанию. Мы терпим рутину художественной школы, обязательную магистерскую программу и практикуемся, практикуемся, практикуемся. Но, несмотря на все наши замечательные навыки, нам нечего выразить. По словам Питера, ничто не раздражает нас больше, чем когда какой-нибудь мутный наркоман, ленивый бродяга или грязный извращенец создает шедевр. Как будто случайно.
Идиот, который не боится заявить, что он на самом деле любит.
- Платон, - говорит Питер, поворачивая голову, чтобы выплюнуть очередной комок травы, - Платон сказал: "Приближающийся к храму муз без вдохновения, с уверенностью, что достаточно одних навыков, останется бездарем, и его претенциозную поэзию заглушат песни безумцев".
Он взял в рот еще одну травинку и, жуя, сказал:
- Итак, что делает Мисти Клейнман безумной?
Ее выдуманные дома и мощеные булыжником улицы. Чайки, кружащиеся вокруг никогда не виденных ею рыбацких лодок, возвращающихся с отмелей. Цветочные ящики на окнах, заставленные львиным зевом и цинниями. Нет, она ни за что не станет рисовать такую чушь.
- Маура Кинсед, - сказал Питер, - не держала в руках кисть, пока ей не исполнился сорок один год.
Он начал вынимать кисти из деревянной коробки, скручивая их, чтобы заострить кончики. Он сказал:
- Маура вышла замуж за хорошего человека, плотника с острова Вэйтанси, у них родилось двое детей.
Он вынул из коробки тюбики с краской и положил на покрывало рядом с кистями.
- Все началось, когда умер ее муж, - сказал Питер. - Маура заболела, очень серьезно, отравилась, или что-то в этом роде. В то время в сорок один год женщина была уже старухой.
Первую картину она написала, сказал Питер, только когда у нее умер ребенок. Он сказал:
- Может, люди действительно должны пройти через страдания, прежде чем отважиться делать то, что любят на самом деле.
Ты сказал все это Мисти.
Ты рассказал, как Микеланджело, страдавший маниакально-депрессивным психозом, изображал себя на картинах в образе мученика, с которого сдирают кожу. Анри Матисс бросил карьеру адвоката из-за аппендицита. Роберт Шуман стал сочинять музыку, только когда у него парализовало правую руку, и он больше не мог давать фортепьянные концерты.
Говоря все это, ты рылся в кармане. Пытался что-то оттуда выудить.
Ты говорил о Ницше и его запущенном сифилисе. Моцарте с его уремией. Поле Клее, чьи суставы и мышцы съела склеродермия. Фриде Кало, чьи ноги были покрыты кровоточащими язвами. Косолапом лорде Байроне. Туберкулезных сестрах Бронте. Самоубийце Марке Ротко. Фленнери О'Коннор с ее волчанкой. Для вдохновения необходима болезнь, травма, безумие.
- Как считал Томас Манн, - сказал Питер, - великие художники всегда инвалиды.
И тут ты положил что-то на покрывало. Там, посреди тюбиков краски и кистей, ты положил большую стеклянную брошь. Размером с серебряный доллар, она была усыпана стекляшками. Внутри кольца царапанных и мутных желтых и оранжевых фальшивых камней были другие, отражавшие свет как маленькие зеркала. Там, на клетчатом покрывале, она, казалось, взорвалась искрами отраженного солнечного света. Металл броши, острыми зубчиками державший стекляшки, был тускло-серый.
Питер спросил:
- Ты слышишь хоть что-то из моих слов?
И Мисти взяла брошь. Свет отразился прямо в глаза, и она на какое-то время ослепла. Отключилась от всего вокруг - солнца, травы, тебя.
- Это тебе, - сказал Питер, - для вдохновения.
Отражение Мисти рассыпалось по граням стекляшек. Лицо распалось на тысячу осколков.
Не отрывая взгляд от цветного сверкания броши в ее руке, Мисти спросила:
- Скажи мне, - сказала она, - как умер муж Мауры Кинсед?
Питер обнажил позеленевшие зубы и выплюнул очередной комок в высокую траву. На его лице нарисован черный крест. Он облизал зеленые губы зеленым языком и сказал:
- Убийство, - сказал Питер. - Они убили его.
И Мисти начала рисовать.

4 июля

Fri, 08 Apr 2005 13:15:34 GMT

Просто чтобы ты знал – это выглядит так мило. Сегодня День независимости, и гостиница заполнена до отказа. На пляже яблоку негде упасть. В холле толпятся летние люди, ходят кругами в ожидании, когда на материке начнут запускать фейерверки.
Твоя дочь, Тэбби, заклеила глаза полосками липкой ленты. Ничего не видя, она наощупь пробирается через холл. По пути от камина до стойки регистрации она шепчет, "...восемь, девять, десять...", считая шаги от одной точки до другой.
Летние чужаки, они слегка вздрагивают, когда ее маленькие руки касаются их, нащупывая путь. Они улыбаются, не разжимая губ, и освобождают ей дорогу. Девочка в сарафане в бледно-розовую и желтую клетку, типичное дитя острова Вэйтанси. Ее черные волосы стянуты сзади желтой резинкой. Розовая помада и лак для ногтей. Играет в какую-то милую старомодную игру.
Она проводит раскрытыми ладонями по стене, ощупывая картину в раме, дотрагивается до книжного шкафа.
За окнами холла раздается грохот, сверкают вспышки. Запущенные с материка фейерверки аркой накрывают пространство между берегом и островом. Как будто стреляют по гостинице.
Огромные шары желтого и оранжевого пламени. Красные всполохи огня. Синие и зеленые искры. Звук всегда доносится с задержкой, как гром, отстающий от молнии. Мисти подходит к своей дочери и говорит:
- Детка, началось.
Она говорит:
- Открой глаза и иди смотреть.
Тэбби, чьи глаза все еще заклеены лентой, говорит:
- Я должна изучить комнату пока все здесь.
Нащупывая путь между незнакомцами, застывшими и глядящими в небо, Тэбби считает шаги к дверям холла и террасе.

3 июля

Fri, 08 Apr 2005 12:45:07 GMT

Энджел говорит Мисти сложить ладонь в кулак. Он говорит:
- Вытяните указательный палец, как будто собираетесь ковырять в носу.
Он берет ее за руку, и держит так, что кончик вытянутого пальца едва касается надписи на стене. Он двигает ее палец, чтобы он следовал вдоль дорожки черной краски - обрывков фраз, потеков, капель и пятен. Он спрашивает:
- Вы что-нибудь чувствуете?
Так, на заметку - они, мужчина и женщина, стоят рядом, почти вплотную в темной комнате. Они пролезли через дыру в стене, снаружи ждет хозяйка дома. Просто чтобы ты знал, там, в будущем - Энджел носит узкие брюки из коричневой кожи, которые пахнут как крем для обуви. Как кожаные сидения в автомобиле. Как пахнет твой бумажник в заднем кармане, пропитанный потом, когда ты ведешь машину жарким летним днем. Мисти раньше притворялась, что ненавидит этот запах, запах, который сейчас исходит от кожаных штанов Энджела, совсем рядом.
Время от времени хозяйка, стоя снаружи, пинает стену и кричит:
- Вы не хотите рассказать мне, чем вы двое там занимаетесь?
Погода сегодня теплая и солнечная, на небе пара маленьких облаков. Эта женщина позвонила из Плезант-Бич сказать, что нашла свою пропавшую комнату для завтраков, и что кто-нибудь должен срочно приехать посмотреть на это. Мисти позвонила Энджелу Делапорте, они встретились на паромной пристани на материке и поехали туда вместе. Он взял с собой камеру и полную сумку объективов и пленок.
Энджел, может ты помнишь, живет в Оушен-Парк. Подсказка: ты запечатал его кухню. Он считает, то как ты пишешь "m" - первая арка больше второй - значит, что ты ценишь собственное мнение выше общественного. Строчные "h", с загибающейся внутрь передней чертой, выдают в тебе человека, не готового идти на компромиссы. Это графология, настоящая наука, говорит Энджел. Обнаружив надписи в своей кухне, он попросил ее показать ему другие дома.
Так, на заметку - по его словам, твоя манера писать строчные "g" и "y", с загибающимися влево нижними чертами, говорит о сильной привязанности к матери.
Мисти сказала ему, тут он попал в точку.
Энджел и она отправились в Плезант-Бич, женщина открыла им дверь. Она посмотрела на них, откинув голову, так что глаза почти сошлись к носу, выставив вперед подбородок, плотно сжав губы, так что мышцы по краям, массетерные мышцы, сжались в маленькие кулачки, и сказала:
- Питер Вилмот слишком ленив, чтобы показать здесь свою рожу?
Эта небольшая мышца между ее нижней губой и подбородком, подбородочная мышца, так напряжена, что кожа над ней кажется покрытой множеством маленьких ямочек. Женщина говорит:
- Мой муж с самого утра не переставая полощет рот.
Подбородочная мышца, сморщивающая мышца - все эти маленькие мышцы лица первое, о чем узнаешь в курсе анатомии в художественной школе. После этого ты способен распознать фальшивую улыбку - когда мышцы risorius и platysma оттягивают нижнюю губу вниз и в стороны, прямоугольником обнажая нижнюю челюсть.
На заметку - знать, когда люди только притворяются, что ты им нравишься, не слишком здорово.
В кухне желтые обои отстают от стены вокруг дыры рядом с полом. Желтый кафель покрыт газетами и белой штукатурной пылью. Рядом стоит пакет, набитый обломками стены. Из него торчат клочья желтых обоев. Желтых, покрытых маленькими оранжевыми подсолнухами.
Женщина стоит рядом с дырой, скрестив руки. Кивнув на дыру, она говорит:
- Это там, внутри.
Монтажники, рассказывает ей Мисти, привязывают ветку дерева к самой высокой балке нового небоскреба или моста, в знак того, что никто из них не погиб при строительстве. Или чтобы принести в новое здание процветание. Это называется "верхушка дерева". Странная традиция.
Строители, у них полно иррациональных предрассудков.
Мисти сказала хозяйке не волноваться.
Сморщивающая мышца стягивает ее брови вместе над переносицей. Ее levator labii superioris подтягивает верхнюю губу в гримасе отвращения и расширяет ноздри. Ее depressor labii inferioris оттягивает нижнюю губу, обнажает зубы, она говорит:
- Это вы должны волноваться.
По ту сторону дыры маленькая темная комната с желтыми скамейками вдоль трех стен, своего рода ресторанная кабинка без стола. Хозяйка называет это комнатой для завтраков. Желтые сидения скамеек сделаны из пластика, обои на стенах тоже желтые. Поверх всего этого - надписи черной краской из баллончика, Энджел ведет по ним руку Мисти, там написано:
- ...спасти наш мир, уничтожив армию захватчиков...
Черная краска на стенах, обрывки фраз - дело рук Питера. Каракули. Краска распылена поверх картин на стенах, поверх подушек в кружевных наволочках, сидений скамеек из желтого пластика. На полу - пустые баллончики с черными отпечатками пальцев Питера, отпечатки спиральных линий на подушечках пальцев до сих пор сжимают каждый из них.
Слова идут кольцом поверх маленьких картин в рамочках, с изображениями цветов и птиц. Черные слова проходят по кружевным подушечкам. Слова тянутся по всей комнате, в разных направлениях, по кафельному полу, по потолку.
Энджел говорит:
- Дайте мне руку.
Он складывает ее пальцы в кулак, оставив торчать прямым только указательный. Кончик пальца он прикладывает к черным надписям на стене и говорит, чтобы она водила им вдоль линий.
Он твердо сжимает ее руку, направляя палец. Ткань его белой майки потемнела от пота вокруг шеи и подмышками. В его дыхании, которое Мисти чувствует на своей шее, запах вина. Энджел задерживает на ней взгляд, пока она неотрывно следит за словами, написанными черной краской. Такая вот атмосфера в комнате.
Графологи считают, что если взять указательный палец и водить им вдоль написанных кем-то слов, можно также взять деревянную ложку или палочку и писать ей поверх написанного, то почувствуешь себя в точности как автор надписи в момент, когда она была сделана. Еще ты должен обращать внимание на нажим и скорость письма, нажимая так же сильно, как и писавший. Писать с той же скоростью, что и он. Энджел говорит, это похоже на актерскую игру по Методу. По методу "физических действий" Константина Станиславского.
Анализ почерка и метод Станиславского, говорит Энджел, стали популярными примерно в одно и то же время. Станиславский изучал работы Павлова, его эксперименты над собаками, и работы нейрофизиолога Сеченова. Перед этим, Эдгар Аллен По изучал графологию. Все пытались связать физическое и эмоциональное. Тело и сознание. Мир и воображение. Мир, и то что за ним.
Двигая руку Мисти, он заставляет ее проследить пальцем фразу:
- ...заполонен вами, с вашим ненасытным голодом и шумными требованиями...
Энджел шепчет:
- Если эмоция может привести к физическому действию, то повторение этого действия может воссоздать эмоцию.
Станиславский, Сеченов, По - все искали какой-то научный метод, чтобы творить чудеса по требованию, говорит он. Неисчерпаемый способ повторить случайное. Сборочный конвейер, чтобы планировать и производить спонтанное.
Продукт мистицизма и промышленной революции.
Запах тряпки после того, как почистил ею ботинки - вот как пахнет в комнате. Так пахнет внутренняя сторона тяжелого кожаного ремня. Перчатка бейсболиста. Собачий ошейник. Едва уловимый кисловатый запах ремешка часов.
Звук дыхания Энджела, влага от его шепота у Мисти на лице. Его рука сжатая, как капкан, вокруг ее пальцев. Ногти впиваются в ее кожу. Он говорит:
- Почувствуйте. Почувствуйте и скажите мне, что чувствовал ваш муж.
Слова:
- ...ваша кровь - наше золото...
Вот так, прочтя что-то, можно почувствовать пощечину.
По ту сторону дыры хозяйка дома что-то произносит. Она стучит в стену и говорит, уже громче:
- Что бы вы там ни собирались делать, лучше бы вам этим уже заняться.
Энджел шепчет:
- Произнесите это.
Слова такие:
- ...вы, чума, оставляете за собой ваши неудачи и мусор...
Проводя пальцем твоей жены по каждой букве, Энджел шепчет:
- Произнесите.
И Мисти отвечает:
- Нет, - говорит она. - Это какое-то безумие.
Крепко обхватив кисть ее руки, Энджел подталкивает Мисти плечом вдоль стены, говоря:
- Это просто слова. Вы можете их произнести.
И Мисти говорит:
- Они злые. Они бессмысленны.
Слова:
- ...забивать всех вас, как жертву, каждое четвертое поколение...
Теплая кожа Энджела касается ее пальцев, он шепчет:
- Тогда почему вы приехали посмотреть?
Слова:
- ...варикозные вены извиваются по толстым ногам моей жены...
По толстым ногам твоей жены.
Энджел шепчет:
- Зачем тогда было приезжать?
Затем, что ее дорогой муж-идиот не оставил предсмертной записки.
Затем, что эта часть его всегда оставалась для нее тайной.
Затем, что она хочет понять, что он был за человек. Она хочет понять, что произошло.
Мисти говорит Энджелу:
- Я не знаю.
Строители старой закалки, говорит она ему, никогда не начинали возводить новый дом в понедельник. Только в субботу. После того, как был заложен фундамент, они бросали туда зерна ржи. Через три дня, если зерна не прорастали, они начинали строить дом. Они прятали старую Библию под полом или замуровывали ее в стену. Они всегда оставляли одну стену некрашеной, пока не приедут хозяева. Так дьявол не догадается, что дом закончен, до того как в нем начнут жить.
Из бокового кармана сумки, в которой он носит камеру, Энджел достает что-то плоское и серебристое, размером с небольшую книжку. Прямоугольный предмет блестит. Это фляжка, изогнутая так, что твое отражение в вогнутой стороне кажется вытянутым. Отражение в выпуклой стороне кажется толстым и приплюснутым. Он протягивает фляжку Мисти. Металл гладкий и тяжелый, наверху - круглая пробка. Центр тяжести фляжки меняется, когда жидкость плещется внутри. Его сумка для камеры из неприятной на ощупь серой ткани и вся покрыта "молниями".
На фляжке выгравирована надпись: Энжделу - Te amo.
Мисти говорит:
- Тогда почему вы здесь?
Их пальцы соприкасаются, когда она берет фляжку. Физический контакт. Флирт.
Так, на заметку - погода сегодня - переменное подозрение. Не исключено предательство.
Энджел говорит:
- Это джин.
Пробка отвинчивается и откидывается вбок на небольшой петле, которой крепится к фляжке. Содержимое пахнет неплохо, Энджел говорит, "Пейте", отпечатки его пальцев покрывают ее вытянутое, тонкое отражение в шлифованном металле. Через дыру в стене видны ноги хозяйки, обутые в замшевые тапочки. Энджел ставит свою сумку так, чтобы она закрывала дыру.
Где-то далеко, на заднем плане, слышно как волны шипят и разбиваются о берег. Шипят и разбиваются.
Графологи считают, что в нашем почерке проявляются три аспекта личности. Все части букв, оказывающиеся ниже строки, например, хвостики строчных "g" или "y", отражают наше подсознание. То, что Фрейд называл Ид. Это наиболее животная часть тебя. Если хвостики загибаются вправо, это значит, что ты смотришь в будущее и в мир вокруг себя. Если они загибаются влево - ты застрял в прошлом и смотришь внутрь себя.
Твой почерк, походка, вся твоя жизнь отражается в каждом физическом действии. Твоя осанка, говорит Энджел. Жесты твоих рук постоянно разбалтывают всем историю твоей жизни.
Внутри фляжки хороший джин. Холодный и тонкий, его чувствуешь по всей длине гортани.
Энджел говорит, все элементы букв, которые возвышаются над обычными строчными "e" или "x", отражают твое возвышенное, духовное "Я". Твое суперэго. Манера писать "l" или "h", ставить точку над "i", показывает, кем ты стремишься стать.
Все что между, большинство строчных букв, отражают твое эго. Скученные и заостренные, растянутые и округлые - они показывают обычного, каждодневного тебя.
Мисти передает фляжку Энджелу, и тот делает глоток.
Он спрашивает:
- Вы что-нибудь чувствуете?
Питер написал на стене:
- ...ваша кровь поможет сохранить наш мир для будущих поколений...
Твои слова. Твое искусство.
Пальцы Энджела, державшие ее руку, разжимаются. Они исчезают в темноте, и слышно, как "молнии" расстегиваются на сумке. Запах коричневой кожи отдаляется от нее, раздается щелчок и происходит вспышка. Еще щелчок, еще вспышка - Энджел фотографирует. Он наклоняет фляжку к губам, отражение Мисти скользит вверх-вниз по металлу, который сжимают его пальцы.
Она продолжает водить рукой по стене, читая:
- ...убивать - не моя работа. Палач - это она...
Чтобы точно передать отражение боли на человеческом лице, говорит Мисти, скульптор Бернини рисовал автопортрет, держа ногу над горящей свечой. Когда Жерико рисовал "Плот "Медузы"", он пошел в больницу, чтобы запечатлеть лица умирающих. Он принес их отрезанные головы и руки с собой в студию, чтобы изучать, как меняется цвет гниющей кожи.
Удар в стену. Еще один, штукатурка и краска дрожат под ее пальцами. Хозяйка снаружи снова пинает стену, так что цветы и птицы в рамках дребезжат по желтым обоям. По каракулям черной краски. Она кричит:
- Можете передать Питеру Вилмоту - он отправится в тюрьму за это дерьмо.
Где-то далеко океанские волны шипят и разбиваются о берег.
Ее пальцы все еще следуют за твоими словами, пытаясь почувствовать, что чувствовал ты. Мисти спрашивает:
- Вы никогда не слышали о местной художнице по имени Маура Кинсед?
Не отрывая камеры от лица, Энджел отвечает:
- Немного, - и делает еще один кадр. Он спрашивает:
- Кинсед как-то была связана с синдромом Стендаля?
Мисти делает еще один, обжигающий, глоток, слезы выступают у нее на глазах. Она спрашивает:
- Кинсед умерла от него?
Не прекращая фотографировать, Энджел смотрит на нее через камеру и говорит:
- Посмотри сюда.
Он говорит:
- Что ты там говорила по поводу становления истинного художника? Про анатомию? Улыбнись настоящей улыбкой.

2 июля

Tue, 05 Apr 2005 12:53:50 GMT

Ладно, ладно. Дерьмо.
Так, на заметку - в большей части этого дерьма Мисти виновата сама. Бедная маленькая Мисти Мари Клейнман. Никому не нужное жалкое дитя развода, лишенное внимания матери.
В колледже все ее подруги на курсе изобразительных искусств говорили:
Не надо.
Нет, говорили ее подруги. Только не Питер Вилмот. Не "бродячий Питер".
Восточная школа искусств, Академия изобразительных искусств Медоуз, Художественный институт Вилсона - по слухам, Питер вылетал отовсюду.
Ты отовсюду вылетал.
Питер начинал учиться в каждой художественной школе в одиннадцати штатах и нигде не посещал занятий. Никогда не проводил и часа в студии. Должно быть Вилмоты были состоятельными людьми, раз он провел в разных школах почти пять лет и не нарисовал ни одной картины. Питер флиртовал с девушками, с утра до вечера. Питер Вилмот, у него были длинные черные волосы, он носил растянутые свитера грубой вязки грязно-синего цвета. На одном плече всегда расходился шов, а край свитера свисал ниже паха.
Толстые и худые девушки, молодые и не очень - Питеру было все равно. Весь день он слонялся по кампусу в своем мерзком синем свитере, флиртуя с каждой встречной студенткой. Пугало Питер Вилмот. Подружки Мисти однажды указали на него, в свитере, просвечивающем на локтях и заднице.
В твоем свитере.
Петли разошлись, и со спины через дыры просвечивала черная майка.
Твоя черная майка.
Единственным отличием между Питером и бездомным пациентом психиатрической клиники с ограниченным доступом к средствам гигиены были его украшения. Не очень сильным отличием, если честно. Это были странные грубоватые старые броши и ожерелья, сделанные из фальшивых камней. Облепленные искусственным жемчугом и острыми стекляшками, огромные старинные сгустки цветного стекла. Питер носил их на груди, большие бабушкины броши. Каждый день - новая. Иногда это были круги из фальшивых изумрудов. В другой день - снежинки из стеклянных бриллиантов и рубинов на металлическом каркасе, позеленевшем от его пота.
От твоего пота.
Копеечные украшения.
На заметку - Мисти в первый раз повстречала Питера на выставке начинающих художников. Она с подругами рассматривала свою картину, на которой был нарисован старый каменный дом. С одной стороны к дому была пристроена оранжерея с пальмами. Сквозь окна дома было видно пианино. И человек, читающий книгу. Маленький персональный рай. Друзья Мисти говорили, как хороша картина, цвета, и все такое, а потом кто-то сказал:
- Не оборачивайтесь, сюда идет бродячий Питер.
Мисти переспросила:
- Что сюда идет?
И кто-то сказал:
- Питер Вилмот.
А кто-то другой сказал:
- Избегай визуального контакта.
Все ее подруги говорили, Мисти, даже не пытайся поощрять его. Каждый раз, когда Питер входил в комнату, все женщины там внезапно вспоминали, что им пора уходить. Не то чтобы он сильно вонял, но все равно хотелось спрятаться. Не то чтобы он пялился, но большинство женщин все равно скрещивали руки на груди. Какая бы женщина ни разговаривала с Питером, всегда можно было увидеть, как мышцы ее лба, фронтальные мышцы, собирали кожу в морщины, выдавая ее страх. Глаза Питера обычно были прищурены, демонстрируя скорее злобу, чем желание влюбиться.
Подруги Мисти, они все разбежались тем вечером в галерее.
И вот она осталась одна, а Питер, с сальными волосами, старой копеечной брошью на груди, в растянутом свитере, покачиваясь на каблуках, держа руки на бедрах и глядя на картину произнес:
- Ну?
Не глядя на Мисти, он сказал:
- Будешь трусихой и сбежишь вместе со своими маленькими подружками?
Говоря это, он выпятил грудь колесом. Веки его были прикрыты наполовину, а челюсть двигалась вперед-назад, так что зубы терлись друг о друга. Он развернулся и оперся о стену, так резко, что картина у него за спиной перекосилась. Он откинулся назад, прислонившись плечами к стене, руки - в передних карманах джинсов. Питер закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом выдохнул, медленно, открыл глаза, посмотрел на нее и спросил:
- Ну, что думаешь?
- О картине? - спросила Мисти. Старый каменный дом. Она протянула руку и поправила холст.
Питер посмотрел в сторону, не поворачивая головы. Он скосил глаза, чтобы посмотреть на полотно через плечо и сказал:
- Я вырос рядом с этим домом. Парень с книгой - это Бретт Питерсен.
Потом он сказал громко, гораздо громче, чем было нужно:
- Скажи мне, ты выйдешь за меня замуж?
Вот так Питер сделал ей предложение.
Ты сделал предложение. В первый раз.
Все говорили, он был с острова. Весь этот музей восковых фигур острова Вэйтанси, древние благородные островные семьи, ведущие свой род от пассажиров "Мэйфлауера". Благородные фамильные древа, где каждый приходился каждому троюродным братом или сестрой. Где никому не приходилось покупать новое столовое серебро уже пару сотен лет. Они ели мясо на завтрак, обед и ужин, а все их дети носили потускневшие старые украшения. Своего рода местная мода. Их каменные дома, покрытые дранкой, высились вдоль Вязовой, Можжевеловой, Грабовой улиц, изъеденные соленым воздухом.
Даже все их золотистые ретриверы приходились друг другу двоюродными родственниками.
Люди говорили, на острове Вэйтанси все было как в музее. Нелепый старый паром, на котором помещаются шесть машин. Три квартала зданий из красного кирпича на Торговой улице, бакалейная лавка, старая библиотека с башенными часами, магазины. Обшитая деревом, окруженная верандой, давно закрытая гостиница "Вэйтанси". Церковь, гранитные стены и витражи.
На выставке в художественной школе на груди у Питера была брошь с кругом из грязно-синих стекляшек. Внутри - круг фальшивых жемчужин. Некоторые синие камни вылетели, и пустые места выглядели как маленькие неровные зубы. Сама брошь была из серебра, погнутого и почти почерневшего. Кончик застежки-булавки высовывался из-за края броши и, кажется, был покрыт ржавчиной.
В руке Питер держал большой пластиковый стакан с пивом с символикой какой-то спортивной команды. Он сделал глоток и сказал:
- Если ты не собираешься подумать о том, чтобы выйти за меня замуж, наверно, нет смысла приглашать тебя на ужин, не так ли?
Он посмотрел на потолок, посмотрел на нее и сказал:
- Я думаю, такой подход экономит всем кучу времени.
- Так, на заметку, - сказала Мисти, - этого дома не существует. Я его выдумала.
Мисти сказала тебе.
А ты сказал:
- Ты помнишь этот дом, потому что он до сих пор в твоем сердце.
А Мисти сказала:
- Ты ни хрена не знаешь о том, что в моем сердце.
Большие каменные дома. Мох на деревьях. Океанские волны шипят и разбиваются о бурые камни под утесами. Все это было в ее маленьком нищенском сердце.
Может потому что Мисти все еще стояла там, может потому, что ты думал, что она толстая и одинокая и до сих пор не сбежала, ты посмотрел на брошь на своей груди и улыбнулся. Потом посмотрел на Мисти и спросил:
- Тебе нравится?
А Мисти спросила:
- Старая?
И ты ответил:
- Да, старая.
- А что это за камни? - спросила она.
- Синие.
Так, на заметку - было нелегко влюбиться в Питера Вилмота. В тебя.
Мисти спросила:
- Откуда она?
И Питер покачал головой, ухмыляясь, глядя в пол. Жуя нижнюю губу. Он оглядел нескольких оставшихся в зале людей, прищурился, посмотрел на Мисти и сказал:
- Обещай что не рассердишься, если я тебе кое-что покажу.
Она оглянулась через плечо на подруг; они стояли у картины на другом конце комнаты, но смотрели на нее.
И Питер прошептал, все еще прислоняясь к стене, наклонился вперед, к ней, и прошептал:
- Тебе придется страдать, чтобы создать хоть какое-то настоящее искусство.
Так, на заметку - Питер однажды спросил Мисти, знает ли она, почему ей нравится то искусство, которое ей нравится. Почему ужасная сцена битвы, как на "Гернике" Пикассо, может быть прекрасна, а изображение двух единорогов, целующихся среди цветов, выглядеть полным дерьмом.
Знает ли хоть кто-нибудь, почему именно ему нравится то, что нравится?
Почему люди делают то, что делают?
Там, в галерее, одна из картин должна была быть нарисована Питером, и Мисти сказала:
- Да. Покажи мне настоящее искусство.
Отпив немного пива, Питер отдал ей пластиковый стакан. Он сказал:
- Помни, ты обещала не сердиться.
Обеими руками он взялся за край свитера и оттянул его наверх. Так поднимается занавес. Открытие. Премьера. Под свитером оказался тощий живот, слегка заросший волосами посередине. Потом пупок. Потом показались окруженные волосами соски.
Занавес остановился, скрыв лицо Питера, а один из сосков приподнялся за тканью, прилипнув к ней, весь красный, покрытый коркой спекшейся крови.
- Смотри, - услышала она голос Питера, - застежка прокалывает мой сосок.
Кто-то вскрикнул, и Мисти обернулась посмотреть на подруг. Пластиковый стакан выпал у нее из рук, окатив пол водопадом пива.
Питер опустил свитер и сказал:
- Ты обещала.
На самом деле это она. Ржавая булавка входила в сосок с края, проходила под ним насквозь и выходила с другой стороны. Кожа вокруг измазана кровью. Волосы слиплись коркой. Это Мисти. Она сама вскрикнула.
- Я делаю новый прокол каждый день, - сказал Питер и нагнулся, чтобы поднять стакан. - Это чтобы каждый день чувствовать новую боль.
Теперь стало видно, что свитер вокруг броши ссохся темной кровавой коркой. В конце концов, это была художественная школа. Она видала и хуже. Наверно.
- Ты... - сказала Мисти, - ты сумасшедший.
Без всякой причины, возможно от шока, она рассмеялась и сказала:
- Точно. Ты отвратителен.
Ее ноги, обутые в сандалии, облитые пивом, стали липкими.
Кто знает, почему нам нравится то, что нам нравится.
И Питер спросил:
- Ты когда-нибудь слышала о художнице Мауре Кинсед?
Он покрутил брошь, приколотую к груди, чтобы она засверкала в белом свете ламп. Чтобы пошла кровь.
- Или о школе художников острова Вэйтанси?
Почему мы делаем то, что делаем?
Мисти оглянулась на подруг, они смотрели на нее подняв брови в изумлении, готовые придти на помощь.
И она сказала, посмотрев на Питера:
- Меня зовут Мисти.
И протянула руку.
Медленно, продолжая смотреть ей в глаза, Питер расстегнул брошь на груди. Его лицо перекосилось, каждая мышца сократилась на секунду. Глаза его плотно сжались, окруженные морщинами, когда он вынимал длинную булавку из свитера. Из своей груди.
Из твоей груди. Испачканную твоей кровью.
Он застегнул булавку и положил брошь в ее ладонь.
Он сказал:
- Итак, ты хочешь выйти за меня замуж?
Он сказал это, словно бросая вызов, словно затевая драку, как будто швырнул перчатку к ее ногам. Как будто спрашивая: "Слабо?" Его глаза скользили по ней - по волосам, груди, ногам, рукам и ладоням, как будто Мисти Клейнман с этого момента стала всей его жизнью.
Милый дорогой Питер, чувствуешь?
Маленькая идиотка из дома на колесах, она взяла эту брошь.

1 июля

Sun, 03 Apr 2005 10:43:53 GMT

Так, на заметку - Питер, это просто отвратительно, когда ты всем говоришь, что твоя жена работает горничной в гостинице. Да, может пару лет назад она и была горничной.
Теперь она - помощник супервайзора ресторанного персонала. Гостиница "Вэйтанси" удостоила ее титула "Сотрудник месяца". Она твоя жена, Мисти Мари Вилмот, мать твоей дочери, Тэбби. Она почти, без малого, чуть было не получила высшее образование в области изобразительных искусств. Она голосует на выборах и платит налоги. Она - королева гребаных рабов, а ты - безмозглый овощ, лежащий в коме с трубкой в заднице, подключенный к миллиону дорогостоящих устройств, поддерживающих в тебе жизнь.
Милый дорогой Питер, ты не в том положении, чтобы называть кого-нибудь жирным куском грязи.
У людей впадающих в кому, как ты, все мышцы сокращаются. Сухожилия стягиваются все сильнее и сильнее. Колени притягиваются к груди. Руки складываются на животе. Твои икры сокращаются, и ступни вытягиваются параллельно ноге, даже смотреть больно. Пальцы рук подгибаются, так что отросшие ногти ранят запястья. Каждая мышца, каждое сухожилие становятся все короче и короче. Мышцы твоей спины, выпрямляющие мышцы, сжимаются и оттягивают голову назад, так что она почти касается задницы.
Чувствуешь?
Ты весь скручен, завязан узлом. Мисти по три часа добирается до больницы, чтобы увидеть вот это, во что ты превратился. Три часа, если не считать паромную переправу. Ты - это куча хлама, за которой Мисти замужем.
Писать это - худшее, что происходит с ней за день. Идея чтобы Мисти вела дневник комы пришла в голову Грейс, твоей матери. Так делали моряки и их жены, сказала Грейс, описывали в дневнике каждый день разлуки. Это их бесценная древняя традиция. Древняя традиция острова Вэйтанси. После месяцев, проведенных порознь, когда они вновь встречались, моряки и их жены, они обменивались дневниками и наверстывали упущенное. Как росли их дети. Какая была погода. Все было записано. Все ежедневное дерьмо, которым ты и Мисти доставали бы друг друга за обедом. Твоя мать сказала, это будет полезно, когда ты начнешь оправляться от комы. Однажды, бог даст, ты откроешь глаза, обнимешь Мисти и поцелуешь ее, твою любящую жену, и она вручит тебе летопись всех пропущенных тобой лет, описанных детально и с любовью, все как рос твой ребенок, как жена тосковала по тебе, и ты сможешь сидеть под деревом со стаканом лимонада, с удовольствием наверстывая упущенное.
Твоей матери, Грейс Вилмот, пора бы очнуться от собственной комы.
Милый дорогой Питер. Чувствуешь?
Каждый - в своей собственной коме.
Никто не знает, что ты будешь помнить о прошлом. Есть вероятность, что все твои воспоминания сотрутся. Исчезнут, как в Бермудском треугольнике. У тебя поврежден мозг. Ты родишься заново, когда очнешься. Другой, но тот же самый. Возрожденный.
Так, на заметку - ты и Мисти познакомились в художественной школе. Ты сделал ей ребенка, и вы вдвоем приехали жить с твоей матерью на остров Вэйтанси. Если ты все это уже знаешь, пропусти пару страниц. Пробеги взглядом.
В художественной школе не рассказывают, как вся твоя жизнь может кончиться, когда ты забеременеешь.
Есть бесконечное число способов покончить с собой, не умирая окончательно.
На случай, если ты забыл - ты еще тот мешок дерьма. Ты эгоистичная, недоделанная, ленивая, бесхребетная куча хлама. На случай, если ты не помнишь - ты поставил сраную машину в сраном гараже и попытался отправить свою задницу на тот свет, надышавшись выхлопными газами, но нет, ты даже это не смог сделать правильно. Все получилось бы, догадайся ты залить полный бак бензина.
Просто чтобы ты знал, насколько дерьмово выглядишь - если человек находится в коме дольше двух недель, доктора называют это устойчивым вегетативным состоянием. Твое лицо распухает и краснеет. Твои зубы начинают выпадать. Если твое тело не переворачивать каждые пару часов, у тебя появляются пролежни.
Сегодня, когда твоя жена это пишет, ты провалялся овощем уже сто дней.
Говоришь, груди Мисти похожи на пару дохлых карпов?
Хирург вставил шланг для питания в твой желудок. В твою руку воткнута тонкая трубка, чтобы измерять давление. Измерять концентрацию кислорода и углекислого газа в твоих артериях. Другая трубка вставлена в шею, чтобы мерить давления в венах, по которым кровь возвращается к сердцу. У тебя есть и катетер. Трубка между твоими легкими и ребрами грудной клетки отсасывает любую скапливающуюся жидкость. Небольшие круглые электроды на груди следят за сердечным ритмом. В наушниках на голове звучат импульсы, стимулирующие стволовую часть мозга. Через трубку, засунутую в нос, аппарат искусственного дыхания нагнетает воздух. Еще одна трубка подключена к венам, снабжая тебя жидкостью и медикаментами. Твои глаза, чтобы не высыхали, заклеены липкой лентой.
Чтобы ты знал, кто за все это платит - Мисти пообещала дом Сестрам Заботы и Милосердия. Большой старый дом на Восточной Березовой, все шестнадцать акров земли, отойдут католической церкви в ту минуту, когда ты умрешь. Сотня лет твой бесценной семейной истории упадет прямо в их карман.
Как только ты умрешь, твоя семья станет бездомной.
Ладно, не дергайся, аппарат искусственного дыхания, трубки, лекарства не дадут тебе умереть. Ты не смог бы умереть, даже если бы захотел. Они будут поддерживать в тебе жизнь, пока ты не превратишься в иссохший скелет, через который машины прокачивают воздух и витамины.
Милый дорогой глупый Питер, чувствуешь?
Кроме того, когда люди говорят о том, чтобы выдернуть шнур, это по большому счету просто фигура речи. Тут ко всему подведена проводка. А еще есть резервные генераторы, безотказная сигнализация, батареи, десятизначные секретные коды, пароли. Чтобы отключить аппарат искусственного дыхания, нужен специальный ключ. Нужно решение суда, документально оформленное разрешение, пятеро свидетелей, согласие трех врачей.
Так что не трясись. Никто не собирается выдергивать никаких шнуров, пока Мисти не найдет способ выбраться из того дерьма, в котором ты ее оставил.
На случай, если ты не помнишь, каждый раз, когда она приходит тебя навестить, на ней надета одна из подаренных тобой старых копеечных брошек. Мисти снимает ее и расстегивает булавку. Разумеется, она стерилизована техническим спиртом. Не дай бог оставить шрамы или занести стафилококка. Она прокалывает застежкой грубой старой броши - медленно, очень медленно - мышцы твоей кисти, ступни или предплечья. Пока булавка не упрется в кость или не выйдет с другой стороны. Когда появляется кровь, Мисти вытирает ее.
Столько воспоминаний.
Иногда она втыкает в тебя булавку, снова и снова. И шепчет:
- Чувствуешь?
Нельзя сказать, что это ощущения для тебя внове.
Она шепчет:
- Ты все еще жив, Питер. Как насчет этого?
Ты, читающий это, попивая лимонад под деревом, читающий через десяток лет, через сотню лет, ты должен знать, что лучший момент каждого посещения - это когда твоя жена втыкает булавку.
Мисти, она отдала тебе лучшие годы своей жизни. Мисти не должна тебе ничего кроме полного и окончательного развода. Глупый никчемный козел, ты собирался оставить ее с пустым баком, как делал всегда. Плюс к этому, ты изгадил своей ненавистью стены чужих комнат. Ты говорил, что сделаешь Мисти Мари Клейнман знаменитой художницей, но оставил ее нищей, ненавидимой и одинокой.
Чувствуешь?
Милый дорогой глупый лжец. Твоя Тэбби шлет своему папочке объятия и поцелуи. Через две недели ей будет тринадцать. Уже подросток.
Погода сегодня - переменная ярость с отдельными вспышками гнева.
На случай, если ты не помнишь, Мисти принесла мокасины, чтобы твои ноги не мерзли. На тебе - плотные ортопедические чулки, помогающие циркуляции крови. Она собирает твои зубы, когда они выпадают.
Так, на заметку - она все еще любит тебя. Она бы не потрудилась тебя мучить, если бы не любила.
Козел. Чувствуешь?

30 июня

Wed, 30 Mar 2005 17:13:05 GMT

Твоя бедная жена мчится из столовой в музыкальный зал, хватая серебряные подсвечники, маленькие позолоченные каминные часы, дрезденских фарфоровых кукол и набивает ими наволочку. Мисти Мари Вилмот, отработав утреннюю смену, обчищает дом Вилмотов на Березовой улице. Как будто она грабитель в своем собственном доме, Мисти хватает серебряные портсигары, коробочки для пилюль, табакерки. С каминных полок и тумбочек она собирает солонки и безделушки из слоновой кости. Она тащит за собой наволочку, уже тяжелую, гремящую бронзовыми соусниками и расписанными вручную фарфоровыми тарелками.
На ней все еще розовая пластиковая униформа, с пятнами от пота подмышками. На груди приколота табличка с именем, это чтобы каждый незнакомец в отеле мог называть ее Мисти. Твою бедную жену. Она работает в ресторане, на такой же дерьмовой работе, как и ее мать.
Долго и несчастливо, до конца своих дней.
После работы она бросилась домой собирать вещи. Она размахивает связкой ключей, гремящей, как якорная цепь. Связка похожа на гроздь железного винограда. Есть ключи длинные и короткие. Красивые зазубренные ключи-болванки. Медные и стальные. Некоторые похожи на ствол ружья, полые внутри, некоторые - огромные, размером с пистолет, как раз такой, который разъяренная жена может спрятать в своей одежде, чтобы потом пристрелить идиота-мужа.
Мисти пихает ключи в замки, чтобы посмотреть, будут ли они поворачиваться. Она пробует замки на ящиках и шкафах с дверцами. Пробует ключ за ключом. Вставь и поверни. Пихни и повращай. И каждый раз, когда замок отпирается, она опустошает наволочку внутрь, золоченые каминные часы, серебряные кольца для салфеток, компотницы из свинцового хрусталя, а потом запирает дверцу.
Сегодня - день отъезда. Еще один самый длинный день в году.
В большом доме на Восточной Березовой всем положено собираться, но нет. Твоя дочь спускается с лестницы, не взяв с собой ничего из одежды. Твоя полоумная мамаша все еще прибирается. Она где-то в доме, таскает за собой старый пылесос, стоя на четвереньках, вытаскивая из ковра ниточки и комочки пыли и скармливая их шлангу. Как будто кого-то волнует, как выглядит ковер. Как будто Вилмоты когда-то будут жить здесь снова.
Твоя бедная жена, та глупая девочка, приехавшая сюда миллион лет назад из какой-то дыры в Джорждии, не знает, с чего начать.
Нельзя сказать, что семья Вилмотов не видела, куда все идет. Так не бывает - проснуться однажды и обнаружить трастовый фонд пустым. Все семейные деньги - исчезнувшими.
Сейчас только полдень, и она пытается отложить вторую порцию выпивки. Вторая никогда не бывает так хороша как первая. Первая идеальна. Просто небольшая передышка. Чтобы создать иллюзию комфорта. Всего через четыре часа съемщик приедет за ключами. Мистер Делапорте. Через четыре часа им придется выметаться отсюда.
Выпивка…не то чтобы это была именно выпивка. Она сделала всего один, может быть, два глотка из бокала. Но все равно знать что бокал где-то рядом... Что он наполнен по крайней мере наполовину... Это успокаивает.
После второй порции она примет пару таблеток аспирина. Еще пару глотков, еще пару таблеток - это поможет ей прожить день.
В большом доме Вилмотов на Восточной Березовой на внутренней стороне двери можно увидеть что-то наподобие граффити. Твоя жена тащит за собой полную наволочку добра, когда видит это - слова, нацарапанные изнутри входной двери. Отметки карандашом, имена и даты на белой краске. От уровня колена и выше видны маленькие темные прямые линии, и вдоль каждой - имя и число.
Тэбби, пять лет.
Тэбби, которой теперь двенадцать, у которой вокруг глаз поперечные глазные ритиды от слез.
Или: Питер, семь лет.
Это ты, в семь лет. Маленький Питер Вилмот.
Некоторые надписи сообщают: Грейс, шесть лет, восемь лет, двенадцать лет. И так до семнадцати. Грейс, с обвисшими щеками, субментальным жиром и глубокими платизмальными складками вокруг шеи.
Звучит знакомо?
Ни на какие мысли не наводит?
Эти карандашные линии, как отметки пиков наводнений. Годы - 1795... 1850... 1979... 2003. В старину карандаши были тонкими палочками воска, смешанного с сажей и обмотанного ниткой, чтобы не пачкать руки. До этого - просто зарубки и вырезанные в плотном дереве и белой краске двери инициалы.
Некоторые имена на двери тебе неизвестны. Герберт, Кэролайн, Эдна - множество незнакомцев, которые жили здесь, выросли и исчезли. Младенцы, потом дети, подростки, взрослые, потом мертвецы. Твоя кровь, твоя семья, но - незнакомцы. Твое наследие. Ушедшие, но не до конца. Забытые, но всегда готовые быть обнаруженными.
Твоя бедная жена, она стоит у входной двери и смотрит на имена и даты, смотрит в последний раз. Ее имени там нет. Бедная нищенка Мисти Мари, с покрытыми сыпью красными руками и просвечивающей через волосы кожей головы.
На двери - вся та история и традиция, которые, как ей казалось, гарантируют ее безопасность. Изолируют ее, навсегда.

Это нетипично. Она не пьяница. Если кто-то забыл, у нее тяжелый стресс. Сорок один год, и теперь у нее нет мужа. Нет диплома. Нет настоящего опыта работы, если, конечно, не считать чистку сортиров и нанизывание клюквы для рождественской елки в доме Вилмотов. Все что у нее есть - это ребенок и свекровь на иждивении. Сейчас полдень, и у нее есть четыре часа, чтобы собрать все ценное в доме. Начиная с серебра, картин, фарфора. Все, что они не могут доверить съемщику.
Твоя дочь, Табита, спускается по лестнице. Двенадцать лет, и все, что она взяла с собой - это один маленький чемодан и обувную коробку, замотанную резиновой лентой. Никаких зимних вещей или ботинок. Она взяла только полдюжины сарафанов, несколько джинсов и купальник. Пару сандалий. Теннисные туфли надеты на ней.
Твоя жена хватает хрупкую модель старинного корабля, с жесткими пожелтевшими парусами и оснасткой, тонкой, как паутина, и говорит:
- Тэбби, ты же знаешь, что мы не вернемся.
Табита, стоя в прихожей, пожимает плечами:
- Бабуля говорит, что вернемся.
Бабуля - это Грейс Вилмот. Ее бабушка, твоя мать.
Твоя жена, твоя дочь и твоя мать. Три женщины в твоей жизни.
Запихивая в наволочку серебряную хлебницу, твоя жена орет:
- Грейс!
В ответ она слышит только рев пылесоса где-то внутри дома. В гостиной, или, может быть, на террасе.
Твоя жена тащит наволочку в столовую. Хватая хрустальное блюдо, она орет:
- Грейс, мы должны поговорить! Немедленно!
На внутренней стороне двери имя "Питер" очень высоко, чуть выше, чем твоя жена может дотянуться губами, стоя на цыпочках в своих черных туфлях на высоком каблуке. Там написано: Питер, восемнадцать лет.
Другие имена на двери - Вестон, Дороти, Элис - потускнели. Заляпаны отпечатками пальцев, но не закрашены. Реликвии. Символы бессмертия. Наследие, с которым она вот-вот расстанется.
Поворачивая ключ в замке, твоя жена откидывает назад голову и орет:
- Грейс!
Тэбби спрашивает:
- В чем дело?
- Этот проклятый ключ, - отвечает Мисти. - Он не работает.
И Тэбби говорит:
- Дай я посмотрю.
Она говорит:
- Не волнуйся, мам. Это ключ чтобы заводить дедушкины часы.
Рев пылесоса где-то в доме затихает.
Снаружи, машина проезжает по улице, медленно и тихо, водитель склонился над рулем. Его солнечные очки подняты на лоб, он крутит головой в поисках места для парковки. Сбоку машины идет надпись: "Силбер Интернэшнл - За пределами своего Я"
С пляжа ветер гонит бумажные салфетки и пластиковые стаканчики, доносит глухие удары и слово "fuck", наслоенные на танцевальную музыку.
У входной двери стоит Грейс Вилмот, пахнущая лимонным маслом и воском для натирки полов. Макушка ее седой головы чуть ниже надписи "Грейс, пятнадцать лет". Можно написать: "Грейс, семьдесят два года".
Твоя бедная, обозленная жена смотрит на деревянную коробку в руках у свекрови. Бледное дерево, покрытое пожелтевшим лаком, с обитыми желтым металлом углами и почти почерневшими петлями. У коробки есть ножки, которые раскладываются, превращая ее в мольберт.
Грейс протягивает коробку, держа ее синеватыми, морщинистыми руками, и говорит:
- Тебе это понадобится.
Она встряхивает коробку. Затвердевшие кисти, тюбики с высохшей краской, сломанные пастельные мелки грохочут внутри.
- Чтобы начать рисовать, - говорит Грейс. - Когда придет время.
И твоя жена, у которой нет времени закатывать истерику, просто говорит:
- Оставьте это.
Питер Вилмот, от твоей матери никакой пользы.
Грейс улыбается и широко раскрывает глаза. Она поднимает коробку повыше, говоря:
- Разве это не твоя мечта?
Подняв брови (задействована сморщивающая мышца), она говорит:
- Всегда, с тех самых пор как ты была маленькой девочкой, разве ты не хотела рисовать?
Мечта каждой девочки в художественной школе. Там, где узнаешь о восковых карандашах, анатомии, морщинах.
Бог знает, почему Грейс Вилмот убирается. Все что им надо - это собираться. Этот дом, твой дом - столовое серебро, вилки и ложки размером с садовые инструменты. Над камином в столовой висит портрет Некоего Мертвого Вилмота. В подвале - мерцающая ядовитая коллекция окаменевших джемов и желе, античных домашних вин, груш, застывших в янтарном сиропе. Липкий осадок богатства и свободного времени.
Из всех оставленных бесценных предметов, мы берем с собой именно это. Эти артефакты. Напоминания. Бесполезные сувениры. Ничего, что можно было бы продать с аукциона. Шрамы, оставленные счастьем.
Вместо того чтобы паковать что-нибудь ценное, что-то, что можно продать, Грейс тащит эту старую коробку с красками. У Тэбби в руках обувная коробка со старой бижутерией - брошками, кольцами, ожерельями. По дну коробки катаются фальшивые бриллианты и жемчужины. Коробка острых ржавых булавок и битого стекла. Тэбби стоит рядом с Грейс. За ней, почти вровень с макушкой, на двери розовым флуоресцентным фломастером написано: "Тэбби, двенадцать лет" и текущий год.
Этот мусор, старая бижутерия Тэбби, когда-то принадлежала тем, чьи имена написаны на двери.
Все, что берет с собой Грейс - свой дневник. Дневник в обложке из красной кожи, и немного легкой летней одежды, в основном связанные вручную свитера пастельных тонов и шелковые юбки в складку. Обложка дневника из растрескавшейся красной кожи заперта на маленький замок желтого металла. На обложке золотыми буквами написано: "Дневник".
Грейс Вилмот, как и твоя жена, начала вести дневник.
Грейс говорит - снова начни рисовать.
Грейс говорит - давай, не ленись, почаще езди к Питеру в больницу.
Грейс говорит - улыбайся туристам.
Питер, твоя жена, бедный, насупленный людоед, смотрит на твою мать и дочь и говорит:
- Четыре часа. В четыре часа мистер Делапорте приедет за ключами.
Это не их дом, теперь. Твоя жена говорит:
- Длинная стрелка будет на двенадцати, а короткая на четырех. Если к этому моменту вы что-то не запакуете или не запрете, вы этого никогда больше не увидите.
Мисти Мари... В ее бокале осталось по крайней мере пара глотков. Он стоит там, в столовой, и выглядит как ответ. Выглядит как утешение, покой, счастье. Как остров Вэйтанси выглядел когда-то.
Тэбби смотрит на Грейс и спрашивает:
- Бабуля, quand est-ce qu’on revient [когда мы возвращаемся]?
И бабушка отвечает:
- En trois mois [через три месяца], - и гладит Тэбби по голове. Твоя старая, бесполезная мать уходит снова скармливать ниточки пылесосу.
Тэбби открывает входную дверь, чтобы отнести чемодан к машине. К этой ржавой куче металлолома, провонявшей мочой ее отца.
Твоей мочой.
И твоя жена спрашивает ее:
- Что твоя бабушка сейчас сказала?
Тэбби оборачивается, закатывает глаза и говорит:
- Господи! Мам, успокойся. Она просто сказала, что ты хорошо выглядишь сегодня.
Тэбби врет. Твоя жена не тупица. Она знает, как выглядит на самом деле.
Ты не понимаешь одной вещи - словам можно придать любой смысл.
Потом, когда она снова одна, когда никто не видит, миссис Мисти Мари Вилмот, твоя жена привстает на цыпочки и вытягивает губы к двери. Ее пальцы опираются о годы и предков. Стоя на коробке с высохшими красками, она целует грязную дверь чуть ниже твоего имени, там, где были бы твои губы.

29 июня. Новолуние

Tue, 29 Mar 2005 17:11:22 GMT

Человек из Оушен-Парк открывает дверь, держа в одной руке бокал с ярко-оранжевым вином, наполненный до указательного пальца. На нем белый махровый халат, на отвороте вышито слово "Ангел". Его золотая цепочка запуталась в волосах на груди, пахнет от него штукатурной пылью. В другой руке у него фонарик. Человек допивает вино до уровня среднего пальца, его лицо с темной щетиной на подбородке выглядит отекшим. Его брови не то обесцвечены, не то выщипаны и почти не видны.
Так, на заметку - вот они и встретились, Энджел Делапорте и Мисти Мари.
В художественной школе тебе объясняют, что у Моны Лизы Леонардо да Винчи нет бровей, потому что они были последней деталью, которую добавил художник. Он наносил влажную краску поверх сухой. В семнадцатом веке реставратор использовал не тот растворитель и стер ее брови навсегда.
Прямо у входной двери навалена куча чемоданов из натуральной кожи, человек указывает фонариком мимо них, в дом, и говорит:
- Можете передать Питеру Вилмоту, что грамматика у него отвратительная.
Летние люди... Мисти Мари рассказывает им, что плотники всегда оставляют надписи внутри стен. Эта мысль приходит в голову каждому - написать свое имя и дату, прежде чем класть штукатурку. Иногда они оставляют газету за этот день. Есть традиция оставлять бутылку пива или вина. Кровельщики пишут на досках крыши, прежде чем покрыть ее рубероидом и шифером. Другие пишут на стенах, перед тем как обшить их деревянными панелями или покрыть штукатуркой. Свое имя и дату. Оставить маленькую часть себя, чтобы кто-нибудь обнаружил ее в будущем. Может быть, какую-то мысль. "Мы здесь были". "Мы это построили". Напоминание.
Называй это как угодно - обычай, предрассудок, фэн-шуй.
Такое милое домашнее бессмертие.
В курсе истории искусств рассказывают, как папа Пий V попросил Эль Греко зарисовать обнаженные фигуры, которые до него Микеланджело изобразил на своде Сикстинской Капеллы. Эль Греко согласился, но только с условием, что ему позволят расписать все своды. Рассказывают, что Эль Греко стал знаменитым лишь из-за своего астигматизма. Он искажал пропорции человеческих фигур, потому что видел неправильно, он изображал людей с непропорционально длинными руками и ногами и стал знаменитым благодаря этой неестественности.
От знаменитых художников до ремонтных рабочих, все мы хотим оставить нашу подпись. Наш след. Жизнь после смерти.
Все мы хотим выразить себя. Никто не хочет забвения.
В этот день в Оушен-Парк Энджел Делапорте показывает Мисти столовую, деревянные панели и обои в голубую полоску. Посередине стены зияет дыра, обрамленная скрученной, порванной бумагой и штукатурной пылью.
Каменщики, говорит она ему, вешают амулет, церковный орден внутри дымохода, чтобы не дать злым духам спуститься по трубе. В Средневековье строители замуровывали живую кошку в стену нового здания, чтобы оно приносило удачу. Или живую женщину. Чтобы дать зданию душу.
Мисти смотрит на бокал с вином. Она обращает свои слова к бокалу, а не к Энджелу, следит за ним взглядом, надеясь, что тот заметит и предложит ей выпить.
Энджел Делапорте прикладывает свое отекшее лицо с выщипанными бровями к дыре и читает: "...люди острова Вэйтанси убьют вас, как убивали всех раньше..." Он держит фонарик у самого лица, чтобы светить в темноту. Связка ключей белого и желтого металла, ярких, как дешевые украшения, свисает над его плечом. Он говорит:
- Вам стоит посмотреть, что здесь написано.
Медленно, как ребенок, который учится читать, Энждел Делапорте произносит, глядя в темноту: "...теперь моя жена работает в гостинице "Вэйтанси", убирает в комнатах и превращается в жирный кусок грязи в розовой пластиковой униформе..."
Делапорте произносит: "...Она возвращается домой и ее руки пахнут латексными перчатками, которые она должна носить, подбирая ваши использованные резинки... ее светлые волосы стали седыми и пахнут как дерьмо, которое она отскребает от ваших сортиров, когда она заползает в постель рядом со мной..."
- Хмм... - говорит он, и допивает вино до безымянного пальца. - Тут явно проблемы с порядком слов.
Он читает: "...ее груди висят спереди как пара дохлых карпов. У нас не было секса три года..."
Становится так тихо, что Мисти пытается хихикнуть.
Энджел Делапорте отворачивается от стены. Он допивает свое ярко-оранжевое вино до мизинца, кивает на дыру в стене и говорит:
- Почитайте сами.
Связка ключей тяжелая, Мисти приходится прилагать усилие, чтобы поднять фонарик, и когда она заглядывает в маленькую, темную дыру, она видит слова: "...вы умрете, сожалея, что вступили на..."
Пропавшая кладовка в Сивью, пропавшая ванная в Лонг-Бич, гостиная в Ойстервилле - когда люди начинают искать свои исчезнувшие комнаты, они всегда натыкаются на это. На истерику Питера, всегда одну и ту же.
Твою истерику.
"...вы умрете, и мир станет лучше для..."
Во всех этих домах на материке, где работал Питер, в этих домах-инвестициях на стенах запечатанных комнат написана одна и та же дрянь.
"...умрете, крича в ужастных..."
За ее спиной Энджел Делапорте говорит:
- Передайте мистеру Вилмоту, что "ужасных" он написал неправильно.
Несчастная Мисти, она говорит этим летним людям, что мистер Вилмот в последний год был не в себе. У него была опухоль мозга, как долго - никто не знает. Все еще приникнув лицом к дыре в обоях, она рассказывает Энджелу Делапорте, как мистер Вилмот делал ремонт в старой гостинице "Вэйтанси", и теперь после комнаты 312 сразу идет 314. На месте, где была комната, теперь просто идеально ровная стена коридора, молдинг, плинтус, новые розетки каждые шесть футов, - работа по высшему разряду. Все как полагается, за исключением запечатанной комнаты.
Человек из Оушен-Парк крутит вино в бокале и говорит:
- Надеюсь в этот момент комната 313 не была занята.
У нее в машине есть фомка. Они могли бы распечатать дверной проем за пять минут. Тут просто штукатурка, говорит она Энджелу. Просто мистер Вилмот сошел с ума.
Когда она прикладывает нос к дыре и втягивает воздух, обои пахнут, как братская могила миллиона сигаретных окурков. Внутри дыры пахнет корицей, пылью и краской. Где-то там, в темноте, слышно гудение холодильника. Тиканье часов.
По периметру стен всегда написано одно и то же. Во всех этих летних домах. Слова идут спиралью, начинаясь от потолка и спускаясь к полу, виток за витком, так что приходится вставать посередине комнаты и поворачиваться, чтобы прочесть, пока голова не начинает кружиться. Пока не начинает подташнивать. В свете фонарика на брелке она читает:
"...убиты несмотря на свои деньги и положение..."
- Посмотрите, - говорит она. - Вон ваша плита. Именно там, где вы и думали.
И она делает шаг назад, чтобы отдать ему фонарик.
Каждый ремонтник, рассказывает ему Мисти, подписывает свою работу. Метит территорию. Плотники пишут на перекрытии, прежде чем покрыть его паркетом или ковролином. Они пишут на стенах под обоями и кафелем. Это есть внутри каждой стены, - рисунки, молитвы, имена. Даты. Капсула времени. Бывает и хуже - вы можете обнаружить свинцовые трубы, асбест, ядовитую плесень, искрящую проводку. Опухоли мозга. Бомбы с часовым механизмом.
Доказательства, что ни одна инвестиция не будет твоей вечно.
То, что ты на самом деле не хотел бы знать, но не решаешься забыть.
Энджел Делапорте, приложив лицо к дыре, читает:
"...я люблю свою жену и дочь…"
Он читает:
"...я не буду стоять и смотреть как вы, гнусные паразиты, толкаете мою семью все ниже и ниже по лестнице..."
Он опирается о стену, пытаясь получше рассмотреть надписи, и говорит:
- Этот почерк просто гипнотизирует. То, как он пишет "f" - верхняя часть такая длинная, что накрывает все слово. Это значит, что на самом деле он очень любящий, заботливый человек.
Он говорит:
- Видите это "k"? Нижняя косая черта сильно вытянута вперед - значит он чем-то обеспокоен.
Прижимая лицо вплотную к дыре, Энджел Делапорте читает:
"...остров Вэйтанси убьет детей Божьих всех до одного, если это будет необходимо, чтобы спасти наших..."
Заглавные "I" тонкие и с точкой наверху, говорит он. Это означает, что у Питера пытливый и острый ум, но он до смерти боится своей матери.
Ключи на брелке звенят, когда он поводит фонариком и читает:
"...я танцевал, засунув в свою грязную задницу вашу зубную щетку..."
Он отшатывается от стены и говорит:
- Да это моя плита, все в порядке.
Он допивает вино, громко полощет им рот. Наконец, глотает и говорит:
- Я знал, что в этом доме у меня есть кухня.
Бедная Мисти, она говорит, что ей очень жаль. Она расчистит дверной проем. А мистер Делапорте, скорее всего, хочет пойти почистить зубы. И сделать укол противостолбнячной сыворотки. И еще, возможно, укол гамма-глобулина.
Делапорте дотрагивается пальцем до большого влажного пятна рядом с дырой в стене. Он прикладывает бокал ко рту, и, скосив глаза, видит, что тот пуст. Он дотрагивается до темного, влажного пятна на голубых обоях. Скривившись, он вытирает палец о полу халата, и говорит:
- Я надеюсь, мистер Вилмот хорошо застрахован и тщательно связан.
- Мистер Вилмот лежит без сознания в больнице уже несколько дней, - говорит Мисти.
Доставая пачку сигарет из кармана халата, он вытряхивает одну и говорит:
- Итак, теперь вы управляете его ремонтной фирмой?
Мисти пытается засмеяться.
- Я жирный кусок грязи, - говорит она.
И человек из Оушен-Парк, Делапорте говорит:
- Прошу прощения?
- Я миссис Питер Вилмот.
Мисти Мари Вилмот, та самая мерзкая сучка, монстр во плоти. Она говорит ему:
- Я работала в гостинице "Вэйтанси", когда вы звонили утром.
Энджел Делапорте кивает, уставившись на свой пустой винный бокал. Бокал, мутный и заляпанный отпечатками. Держа его двумя пальцами, Делапорте спрашивает:
- Хотите, я принесу вам выпить?
Он смотрит на то место, где ее лицо прижималось к стене столовой, где она позволила одной слезе скатиться и оставить пятно на обоях в голубую полоску. Влажный отпечаток ее глаза, сетка поперечных глазных ритид вокруг, orbicularis oculi за решеткой. Все еще держа в одной руке незажженную сигарету, он берет в другую пояс своего махрового халата и трет пятно. И говорит:
- Я дам вам книгу. Она называется "Графология". Ну, вы наверно знаете, анализ почерка.
И Мисти, которая когда-то действительно думала, что будет жить в доме Вилмотов, на этих шестнадцати акрах на Березовой улице, долго и счастливо до конца своих дней, говорит:
- А вы не хотели бы снять дом на лето?
Она смотрит на его бокал и говорит:
- Большой старый каменный дом. Не на материке, а там, на острове?
И Энджел Делапорте оборачивается, смотрит через плечо на Мисти, на ее бедра, потом на грудь, затянутую в розовую униформу, потом на ее лицо. Он отводит глаза, качает головой и говорит:
- Не переживайте, ваши волосы не седые.
Его щека и висок, все лицо вокруг глаза покрыты белой штукатурной пылью.
И Мисти, твоя жена, протягивает к нему руку. Она поворачивает ее ладонью, красной и покрытой сыпью, вверх и говорит:
- Ну, если вы не верите мне, - говорит она, - вы можете понюхать мою руку.

28 июня. Часть 2

Thu, 24 Mar 2005 18:44:23 GMT

Бриллианты на кольцах, подвесках и браслетах летних женщин тусклые, запачканные кремом от загара. Когда женщины просят тебя спеть им "С днем рождения", сделай глоток.
Когда твоя двенадцатилетняя дочь смотрит на тебя снизу вверх и говорит "мэм" вместо "мама"...
Когда ее бабушка, Грейс, говорит: "Мисти, дорогая, у тебя было бы больше денег и достоинства, если бы ты вернулась к живописи..."
Когда эти слова слышит весь зал...
Пару глотков. Пару таблеток аспирина. Повторить.
Каждый раз, когда Грейс Вилмот заказывает ассорти деликатесных сэндвичей со сливочным сыром и козьим сыром и пастой из лесных орехов, откусывает лишь пару кусочков, оставляя все остальное на тарелке, а потом записывает все это вместе с чайником Эрл Грея и куском морковного пирога на твой счет, и ты даже не знаешь об этом, пока не получаешь недельную зарплату в размере двадцати семи центов из-за всех ее трат, а в некоторые недели остаешься должна гостинице "Вэйтанси", и когда ты осознаешь, что ты крепостной крестьянин, до конца своих дней прикованный к обеденному залу "Дерево и Золото", тогда сделай пять глотков.
Каждый раз, когда в зале не остается ни одного маленького стула, обтянутого золотой парчой, на котором не сидела бы какая-нибудь женщина, местная или с материка, и все они обсуждают, как много времени стала занимать паромная переправа, и как стало недостаточно мест для парковки, и как раньше для ланча никогда не надо было заранее заказывать стол, и почему бы некоторым людям не оставаться дома, ведь народу тут теперь и так полно, и все эти локти толкают тебя, и требовательные, резкие голоса спрашивают, как куда пройти, спрашивают соевые сливки и сарафаны второго размера, и камин все равно должен полыхать, потому что это вековая традиция, - тогда сними что-нибудь из одежды.
Если к этому моменту ты трезв и одет, ты невнимательно следишь за рассказом.
Когда помощник официанта Реймон ловит тебя в комнате-холодильнике, прикладывает бутылку хереса к твоим губам и говорит:
- Мисти, cariño. Salud!
Когда это случается, салютуй ему в ответ бутылкой и скажи:
- За моего безмозглого мужа. За дочь, которую я никогда не увижу. За наш дом, который скоро отойдет католической церкви. За мою сумасшедшую свекровь, которая поклевывает сэндвичи с зеленым луком и бри...
А потом скажи:
- Te amo, Реймон.
Потом сделай внеочередной глоток.
Каждый раз, когда какое-нибудь полуокаменевшее пожилое ископаемое из хорошей островной семьи пытается объяснить тебе, что она из Бертонов, но ее мать была Сеймур, а ее отец был Тапером, а его мать была Карлайл и в результате всего этого она каким-то образом приходится тебе троюродной сестрой, когда потом она берется своей холодной, мягкой, морщинистой рукой за твое запястье и говорит, "Мисти, почему ты больше не рисуешь?" и ты видишь как стареешь, а твоя жизнь идет по спирали все вниз и вниз в направлении мусорной корзины, тогда сделай два глотка.
В художественной школе тебе не объясняют, что никогда, ни в коем случае нельзя рассказывать людям о своих планах стать художником. Просто знай, что всю оставшуюся жизнь тебя будут изводить, напоминая, как ты любила рисовать в молодости. Ты любила рисовать.
Пару глотков. Пару таблеток аспирина. Повторить.
Так, на заметку - сегодня твоя несчастная жена уронила нож в обеденном зале гостиницы. Она наклонилась поднять его, и что-то отразилось в серебряном лезвии. Это были слова, написанные на оборотной стороне стола номер шесть. Встав на четвереньки, она приподняла край скатерти. На дереве, среди засохших комочков жвачки и размазанных соплей, она прочитала: "Не дай им снова обмануть тебя".
Карандашом было написано: "Возьми в библиотеке любую книгу".
Чье-то самодельное бессмертие. Попытка оставить след. Чья-то жизнь после смерти.
Так, на заметку - погода сегодня частично пропитана случайными всплесками раздражения и отчаяния.
Сообщение под столом номер шесть, бледная надпись карандашом, подписана Маура Кинсед.

28 июня. Часть 1

Tue, 22 Mar 2005 20:55:00 GMT

Обеденный зал в гостинице "Вэйтанси", с его ореховыми стенными панелями и золотыми парчовыми драпировками, называется "Дерево и Золото". Каминная полка из резного ореха, латунные подставки для дров. Надо поддерживать огонь в камине даже когда ветер дует с материка и дым начинает валить в зал. Камин откашливается сажей и дымом, так что приходится отключать противопожарную сигнализацию. К этому моменту вся гостиница начинает слегка попахивать пожаром.
Каждый раз, когда кто-нибудь просит стол номер девять или десять рядом с камином, а потом жалуется на то, что слишком жарко и валит дым, надо выпить. Всего глоток, чего угодно. Херес для готовки вполне устраивает твою несчастную толстую жену.
Один день из жизни Мисти Мари, королевы рабов.
Еще один самый длинный день в году.
В эту игру может играть каждый. Для Мисти это всего лишь ее персональная кома.
Пару глотков. Пару таблеток аспирина. Повторить.
Окна в обеденном зале, напротив камина, смотрят на побережье. Половина оконной замазки высохла и осыпалась, так что внутрь задувает холодный ветер. Окна запотевают. Влага внутри комнаты собирается на стекле и стекает струйками вниз, в лужу, так что пол промокает насквозь, а ковер начинает пахнуть как выброшенный на берег кит в последние недели июля. Горизонт за окнами заполонен рекламными щитами, на них те же торговые марки - фастфуд, солнечные очки, спортивная обувь, - которые видишь на мусоре, плавающем у кромки пляжа.
Видишь в каждой волне плавающие сигаретные окурки.
Каждый раз, когда кто-нибудь просит стол номер четырнадцать, пятнадцать или шестнадцать у окна, а потом жалуется на сквозняк и вонь от насквозь промокшего ковра, когда они просят пересадить их за другой стол, надо выпить.
Летние люди, их Святой Грааль - идеальный стол. Место силы. Расположение. Их никогда не устраивает их место, другие - всегда лучше. В зале столько народу, что когда идешь по нему, тебя толкают локтями в живот. Задевают сумочками.
Прежде чем мы двинемся дальше, тебе, возможно, стоит надеть на себя побольше одежды. Стоит запастись витаминами группы В. Возможно, дополнительными клетками мозга. Если ты читаешь это на людях, не продолжай, пока на тебе не будет надето твое лучшее нижнее белье.
Прежде чем мы продолжим, тебе, возможно, стоит встать в очередь на получение донорской печени.
Ты же видишь, куда все идет.
Вот куда пришла жизнь Мисти Мари Клейнман.
У тебя есть бесконечное число способов покончить с собой, не умирая окончательно.
Каждый раз, когда какая-нибудь женщина с материка приходит со своими подружками, худыми, загорелыми, и они все вздыхают по поводу резьбы, белых скатертей, хрустальных ваз с розами и папоротником и столового серебра, когда кто-то из них говорит, "Вам бы следовало подавать тофу вместо телятины!" сделай глоток.
Худые женщины, по выходным они иногда появляются с мужем, невысоким и коренастым, потеющим так сильно, что черный флок, которым он маскирует лысину, начинает стекать сзади по шее. Густые реки темной грязи пачкают воротник рубашки.
Каждый раз, когда одна из местных престарелых черепах, миссис Бертон, миссис Сеймур или миссис Перри, приходит, теребя жемчуг на сморщенной шее, видит за своим любимым-с-1865-года персональным столиком худую загорелую летнюю женщину и говорит: "Мисти, как ты могла? Ты же знаешь, я всегда прихожу сюда в полдень по вторникам и четвергам. Как же так, Мисти...", - тогда необходимо сделать два глотка.
Когда летние люди спрашивают кофейные напитки со вспененным молоком или хелатным серебром или каробными крошками или чем-нибудь-соевым, сделай еще глоток.
Если они не дают чаевых, еще один.
Эти летние женщины... Они так густо подводят глаза, что кажется, будто они в очках. Они обводят губы темно-коричневым карандашом, а потом едят, пока помада изнутри не сотрется. Тогда кажется, что за столом сидит компания тощих детей, и у каждого вокруг рта следы шоколада. Их длинные загнутые ногти пастельного цвета иорданского миндаля.
Когда даже летом тебе надо поддерживать огонь в дымящем камине, сними что-нибудь из одежды.
Когда на улице дождь и стекла в рамах дребезжат от холодного сквозняка, надень что-нибудь из одежды.
Пару глотков. Пару таблеток аспирина. Повторить.
Когда приходит мать Питера с твоей дочерью, Тэбби, и ждет, что ты будешь обслуживать собственную свекровь и ребенка как их персональный раб, сделай два глотка. Когда они сидят за столом номер восемь и бабушка Вилмот говорит Тэбби, "Твоя мама могла бы стать знаменитым художником, если бы она только постаралась", сделай один глоток.

26 июня

Tue, 22 Mar 2005 18:25:17 GMT

Звонит человек с материка, из Оушен-Парк, пожаловаться, что пропала его кухня.
Это нормально - не заметить поначалу. После того как ты прожил где-то - в доме, в квартире, в стране - достаточно долго, они начинают казаться слишком маленькими.
Оушен-Парк, Ойстервилль, Лонг-Бич, Оушен-Шорз - это все городки на побережье. Женщина, у которой пропала кладовка. Мужчина, у которого исчезла ванная. Все эти люди - все, кто оставляет сообщения на автоответчике - заказывали ремонт в своих летних домах. Городки на материке, летние люди. Если у тебя дом с девятью спальнями, в котором ты проводишь всего две недели в году, могут пройти годы, прежде чем ты заметишь пропажу. У большинства этих людей, по крайней мере, полдюжины домов. Это не те дома, которые называют домом. Это инвестиции. У них есть квартиры в кондоминиумах и жилищных кооперативах. Квартиры в Лондоне и Гонконге. По одной зубной щетке в каждом часовом поясе. Ворох нестиранной одежды на каждом континенте.
Голос, жалующийся на автоответчике Питера, говорит, что на кухне была газовая плита. Двойная духовка в одной из стен. Большой двухдверный холодильник.
Твоя жена, Мисти Мари, кивает, слушая этот раздраженный голос - раньше многое здесь было по-другому.
Раньше можно было попасть на паром, просто подъехав к пристани. Он ходит каждые полчаса, на материк и обратно. Каждые полчаса. Теперь нужно занимать очередь. Ждать на стоянке среди приезжих, сидящих в своих сверкающих спортивных машинах, которые не пахнут мочой. Паром делает три-четыре рейса, прежде чем тебе находится на нем место. Все это время ты сидишь на палящем солнце, в этом запахе.
Уходит все утро, только на то чтобы выбраться с острова.
Раньше ты мог просто войти в "Вэйтанси" и занять столик у окна, никаких проблем. Раньше на острове не было мусора. И уличного движения. Татуировок. Носов с пирсингом. Шприцев, выброшенных морем на пляж. Липких использованных презервативов в песке. Рекламных щитов. Корпоративных слоганов.
Человек из Оушен-Парк говорит, что стена его столовой теперь - просто дубовые панели и обои в голубую полоску. Плинтус и молдинги идут без стыков от угла до угла. Он постучал - стена оказалась сплошной, штукатурка на деревянном каркасе. Он готов поклясться, что посередине этой совершенно ровной стены раньше была дверь в кухню.
Человек из Оушен-Парк говорит:
- Возможно я что-то перепутал, но в доме должна быть кухня? Ведь так? Это же должно быть записано в каком-нибудь строительном кодексе?
Женщина из Сивью обнаружила пропажу кладовки, только когда ей понадобилось полотенце.
Человек из Оушен-Парк говорит, что взял штопор из буфета в столовой. Он проделал отверстие там, где, по его мнению, была дверь в кухню. Потом немного расширил его столовым ножом. У него есть фонарик на брелке, так вот, он прижался щекой к стене и посмотрел через дыру. Он прищурился и увидел темную комнату. Стены исписаны словами. Через какое-то время, там, в темноте, он смог разобрать несколько обрывков фраз:
"...ступите на остров, и вы умрете...", прочитал он. "...бегите отсюда быстро, как только можете. Они убьют всех детей Божьих, чтобы спасти своих..."
Там, где должна быть его кухня, он прочитал слова:
"...все вы будете безжалостно..."
Человек из Оушен-Парк говорит:
- Вам лучше приехать и посмотреть, что я нашел.
Его голос на автоответчике говорит:
- Один почерк стоит того, чтобы приехать.